Он полоскал рот, вычищая десну до крови.

Его тело разрывало на части. События прошлой ночи, в которых, как и во многих других, участвовал не он, а его злобный двойник, выедали естество. Как ему жить в одном теле с этим человеком? Его тошнило от самого себя.

В пьяном отупении, тревожном одиночестве, что явственно подчеркивало различие внутреннего «я» и мира вокруг, он отыскал тайник Шелли и снова погрузился в приятный дурман. Когда приход поутих, он достал из микроволновки лазанью, которую разогрел для Роберта, и прошел в гостиную. Мальчик сидел на полу, прильнув спиной к дивану, поэтому он не сразу его заметил и нарезал несколько кривых маршрутов по дому.

– Вот ты где. – Майкл поставил лазанью на журнальный столик, заваленный пожелтевшими газетами, фантиками, опустевшими коробками из-под пиццы и грязными салфетками. – Я сделал тебе завтрак. – Ему и самому не мешало поесть, но от нарастающей головной боли едва не выворачивало.

– Не сделал, а разогрел. Мама говорит, что вы, американцы, все такие.

– Дальновидные?

– Ленивые.

– Так ты будешь? – Он не смог удержаться от тона, сквозившего раздражением, и Роберт, давно уяснив, что заигрываться в капризного ребенка опасно, молча поджал губы, подтянул лазанью к себе и поставил локти на стол. Майкл плохо его знал, но считал славным малым: несмотря на юный возраст – всего шесть, – Роберт был самым сообразительным и самостоятельным ребенком в мире. Самым умным после Кэти.

– Не исчезай так, ладно?

– Но я же тут.

– Но я тебя не видел. Давай без пряток.

– Почему?

– Потому что обычно это заставляет взрослых, включая твою маму, переживать.

– Я тоже переживаю за нее, когда она пропадает, но ей все равно.

– Я пообещал ей присматривать за тобой.

На самом деле все обстояло не так: это Роберт присматривал за Майклом.

– Скучаешь по ней, да? – Майкл сел на пол. – А куда она пошла?

– Ушла с тем дядькой в кожанке.

Майкл помолчал, с трудом сдерживая приступ тошноты.

– А лучше бы в магазин, у вас в холодильнике хоть шаром покати. Но пока что у тебя есть только я.

Роберт оглядел Майкла так, будто у того из кармана торчала двадцатка, которую он ему задолжал.

– Ты странный. И несъедобный.

– Очень даже съедобный, но в большинстве стран это зовется каннибализмом и запрещено законом.

На кухне затрезвонил пожелтевший телефон – уже третий раз за утро, – но Майкл и Роберт, как и предыдущие разы, не потрудились поднять трубку. С неохотой прикончив лазанью, Роберт вытер руки о футболку с Человеком-пауком и плюхнулся на диван. Майкл устроился рядом с ним в ямке, любезно продавленной чьей-то попой за годы до этого. По одному из каналов шли новости, что обратило Роберта в мужчину средних лет, серьезного и сурового, словно он в самом деле интересовался политической ситуацией и цунами на другом конце земного шара.

Вдруг на экране вспыхнула фотография Майкла – старый снимок, еще в форме Лидс-холла. Сердце у него сделало сальто-мортале.

– Этого молодого человека зовут Майкл Парсонс, – тараторила идеально поставленным голосом ведущая с выбеленным каре. – Полиция Суррея имеет веские основания полагать, что он замешан в громком деле исчезновения Мэри Крэйн – ученицы частной школы Лидс-холл, которая пропала семнадцатого июня этого года при неизвестных обстоятельствах. Если вам что-нибудь известно о местонахождении Майкла Парсонса…

– Это ты убил ее? – спросил Роберт, снова превратившись в ребенка, но с выдержкой взрослого.

– Не знаю.

В угрюмом молчании Роберт уставился в экран, принялся щелкать пультом – подальше от сурового мира – и остановился на каком-то глупом ситкоме. Кадры сменяли друг друга – название крутилось на языке, но никак не вспоминалось. Майкл вслушивался и всматривался – голоса, музыка, закадровый смех, пятна, движущиеся по экрану, – чтобы поддерживать иллюзию нормальности, ослабить тревогу, не взорваться прямо там, перевернув все вверх дном. На минуту на него даже снизошла умиротворенность, вязкая и глухая. Ничего не происходит. Вот он, обычный парень, смотрит телевизор, отупевший до состояния овоща…

Да что же это с ним? Его разыскивает полиция! Но как? Почему? Генри рассказал им про зажигалку? На земле его тщедушное тельце держало лишь смутное представление о некой секретности жилья Шелли, но тревога все нарастала, теснила грудь и в итоге накрыла с такой силой, что до ушей уже не доносились ни жужжание урчащего холодильника, ни бормотание телевизора. Попытки поразмыслить рассыпались в песок.

Как послушный ученик, он отпросился у Роберта в туалет, и тот посмотрел на него как на пациента психиатрического отделения, соседями которого были Наполеон и Черчилль.

Закрывшись в туалете, он уставился на собственное отражение: темную тень самого себя. Достал из-под раковины спасительный яд, который украл из тайника Шелли. Она-то думала, что он был в отключке прошлой ночью…

Лучше бы он был в отключке…

Он обещал… Ради Кэти… Ее блага… Пока не поздно… Все это нужно прекратить… Но воспоминания и мысли стремительно нагоняли черной волной, и чем дольше он медлил, тем сильнее становилось ее пагубное воздействие и тем тоньше казалась игла и чище ложка с кофейными разводами, которые он нашел в недрах шкафчика. Зажигалка предусмотрительно болталась в кармане.

Окон в ванной не было, только голая лампочка бросала тусклый свет на пожелтевший кафель в трещинах. Руки предательски тряслись, но он помнил, что делать, помнил, что делала Шелли, когда однажды, втайне от Фреда, они ходили к какому-то мужику, имени которого он не помнил, – жил тот в откровенном гадюшнике: приглушенный свет (лампочки перебиты), замызганный паркет, сам мужик весь провонял табаком и перегаром, зачесывал жирные волосы назад, как актер из старых фильмов. В тот вечер Майкл едва не погиб; мужик накачал его под завязку, а наутро даже не взял денег. На зловонной поверхности сознания булькали лишь воспоминания, как Шелли в лакированных сапогах валялась на пятнистом матрасе в отключке… Нет, в этот вагон он не сядет.

На миг в его сознание ворвались жуткие руки Ники из больницы со следами от уколов, тянущимися буро-лиловыми ниточками. Руки Фиби в розовых порезах. Нет, в этот вагон он не сядет.

Он устроился на крышке унитаза и сделал все с хирургической ясностью.

Напор и сила ошеломили его, ударили в голову бурным потоком, снесшим его волнами на холодный кафельный пол. Ничто не сравнится с этим блаженством: мысли померкли, чувства, что угнетали его, – тоже. Звуки добирались преступно медленно, точно через вату: звон телефона на кухне, отголоски телевизора в гостиной, капающая вода в кране и собственное дыхание искажались – то затихали, то усиливались, пока не превратились в чарующую музыку, которую он никогда не слышал прежде. Остаться в этой секунде навечно. Тишина целиком поглотила реальность, и не было ничего прекраснее того мига. Покой. Это было так же хорошо, как и внутри Грейс Лидс.

Треск дров в камине. Далекий рокот грома. Молния освещает комнату белесым светом, крупные капли дождя барабанят по стеклу в черноте ночи. На кровати лежит обнаженная Грейс Лидс с волосами, разбросанными по белой простыне. В этот вагон он сел с удовольствием.