В подземелье воздух был тяжелым и плотным, как бархат. На лбу у Генри блестели бисеринки пота; Грейс вылила на него немного воды, и Генри дернулся, как в припадке, продрал глаза, вытерся свободной рукой, ощутив, как онемела вторая, пристегнутая к трубе над головой. Грейс поставила перед ним бутылку воды и корзину, доверху наполненную едой, но есть не хотелось – его мучила жажда. Он жадно присосался к горлышку – живительные капли потекли по подбородку и шее.

– Сколько я здесь? – прохрипел он еще не до конца отошедшим от подобия сна голосом и оглянулся по сторонам.

– Вы провели тут весь день и всю ночь. Уже светает. Я решила дать вам немного времени, чтобы отдохнуть и подумать. И, надеюсь, вы пришли к правильным выводам. Я собираюсь освободить вас, но вы должны мне кое-что пообещать.

– Что? Деньги, душу, молчание, моего первенца? Ах да, твой брат уже убил ее.

– И я искренне сожалею об этом. Мое сердце болит каждый день и каждую ночь за Мэри, Кристину и остальных девушек.

В горле Генри встал ком. Казалось, его разорвало и теперь он кровавыми ручейками тек по стенам.

– По крайней мере, твое сердце еще способно болеть, – ответил он плоским, бесцветным голосом.

Пустой желудок предательски громко скручивало от запаха свежеприготовленного мяса и выпечки, но он не хотел пользоваться ее мнимой благосклонностью и оставаться в должниках.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы вы сотрудничали.

– Зачем мне это?

– Чтобы восторжествовала справедливость. Разве не этого вы хотите?

Справедливость. Он стремился к ней, обивая пороги полицейского участка, превратил свой дом в кабинет сумасшедшего ученого, собрав о пропавших девушках все материалы, которые были доступны обывателю. Он говорил. Он кричал. Он молил. День за днем кричал за стеклянной стеной, желая, чтобы заметили, услышали, поняли, но так и не пробил ее. Его закрывали в камерах временного содержания десятки раз за нарушение порядка и неподобающее поведение по отношению к лицам при исполнении. Он искал справедливость месяцами, и никто не желал помогать. Он стал другим человеком, украв личность мертвого брата. Потерял все и сделал слишком много, чтобы отступить.

– Я все рассказала Майклу, и он сбежал.

– Вот это да, какая неожиданность.

– Он испугался и теперь сорвется. Это неизбежно. Но я верну его домой. Вы поможете вернуть его домой.

– Единственное место, куда я помогу ему попасть, – это тюрьма.

– Нет, план иной. Вы поможете мне найти его и доказать его невиновность.

– Ты потеряла рассудок…

– Меня пытались убедить в этом тысячи раз, но сейчас я как никогда уверена в своем рассудке. Майкл Парсонс не убивал Мэри Крэйн. И вашу дочь тоже.

– Он не стоит всего, что ты творишь. Неужели он так хорош в постели?

Грейс ответила не сразу, но было не похоже, что вопрос выбил ее из колеи, хотя именно на это и надеялся Генри: пробить ее броню, стянуть маску безразличия и отрешенности, усыпить ее бдительность настолько, чтобы найти путь к спасению. Возможно, у него получится оглушить ее и забрать ключ от наручников.

– Да, очень. Он заботливый, ласковый, страстный и просто шикарный. Знаете, сколько оргазмов он подарил мне в наш первый раз? – В ее глазах сверкнул задорный огонек.

– Мне плевать. – Генри поморщился.

Холодная и неприступная, она подалась ближе, но недостаточно близко, чтобы дотянуться, и уже сурово продолжила:

– Не пытайтесь запутать меня, запугать или вогнать в краску, Генри. У вас ничего не выйдет.

– Да, ты солдат. Это я усвоил.

– Скажем спасибо за это моему отцу.

– У меня есть для него парочка слов, но это точно не слова благодарности. Он превратил тебя в чудовище.

Ее глаза прошлись по стенам подземелья, по рисункам Фредерика с какой-то печалью, обреченным сочувствием.

– Знаете, почему добро проигрывает злу?

Генри не ответил, сильнее сжав челюсти с единственным желанием – ударить ее, но Грейс пренебрегла его гневом, продолжив:

– Добро всегда играет честно. Порой и ему необходимо немного зла, чтобы победить. Впрочем, давайте не будем терять время. Для вас, как и для меня, оно на вес золота. Я вас отпущу, и мы обсудим мой план.

– Ты же знаешь, что я попытаюсь сбежать?

– Знаю. Но я не закончила.

– Приставишь дуло к виску?

– Я пацифистка.

– Видимо, у нас разные словари.

– Я предпочитаю условный пацифизм. Агрессия свойственна всем живым существам, в том числе людям. Это защитный механизм, который дал нам возможность выжить в ходе эволюции. Отрицание этого принципа противоречит данности. Но мы, как существа разумные, должны уметь ее контролировать, применяя лишь в случае, когда нет другого выбора. Однако у меня он есть. Я не стану наставлять на вас оружие или связывать, но вы пойдете со мной и сделаете все, что я скажу.

– Потому что…

– Потому что в воде, которую вы выпили, яд, и только я могу дать противоядие.

Из его болезненно пересохших губ вырвался смешок – так по-театральному нереально это прозвучало.

– Это шутка?

– Похоже, что я шучу?

У него во рту стало горько и одновременно кисло.

– Хорошо. Я понял.

– Нет, Генри, не поняли. Убьете меня, сбежите, расскажете кому-то раньше времени, и я не дам вам противоядия. Вы умрете, и тело вашей дочери продолжит гнить под толщей земли, потому что лишь я знаю, где именно оно спрятано.

– Чего ты хочешь? Чтобы я молчал?

– Чтобы вы поверили мне. Потому что на самом деле неважно, что я чувствую к Майклу Парсонсу, и совершенно не важно, каков он в постели. Влияние моего брата все еще сильно, и Майкл думает, что виновен в смерти Мэри. Он уязвим, сейчас его можно убедить в чем угодно. Но он не должен расплачиваться за грехи моего брата.

Генри попытался изменить положение, руку свело судорогой. Как и сердце.

– Прежде всего советую вам поесть, – отметила она все еще с суровостью, через которую пробивались лучи беспокойства.

Грейс достала ключ от наручников и кинула Генри, но пальцы не слушались – металл звякнул об пол. Расстегнув наручники, он хорошенько потер запястье, отмеченное красно-бурой полосой.

– На будущее, Грейс. Держать человека в плену – не лучший способ убедить его в своей правоте.