Темная улица, в отличие от остальных, разряженных, поющих и горящих огнями, была пуста и беззвучна, и лишь он, черное пятнышко, шел в медленно кружащем снеге, двигаясь от одного тусклого свечения фонаря к другому – совсем один посреди зимнего гнетущего умирания. Майкл присосался к горлышку, как к груди матери. Кормила ли Кэтрин его грудью? Он никогда не задавался этим вопросом. В винном магазине нашлись бутылки «Чивас Ригал» в двух разных объемах – он не удержался и купил парочку. Не разлучать же влюбленных. После долгого периода трезвости алкоголь рьяно ударил в голову; Майкл выкинул телефон из окна поезда, поэтому теперь не знал даже времени, с трудом вспоминал дату, брел на нетвердых ногах, не разбирая дороги.

Мысли неслись скоростным поездом одна за другой, порой открывая двери, предлагая сесть в вагон, но он хлестал из горла, чтобы не садиться ни в один из них. Еще день назад он думал, что никогда не вернется на эту дорожку. К чему, если тебя любит самая потрясающая девушка на планете? Еще глоток. В этот вагон он не сядет.

Что удручало его сильнее? Что та, в кого он так безрассудно влюбился, убила его лучшего друга? Или что его бывший лучший друг хладнокровно убивал людей? Или то, что он делал это, потому что Майкл не остановил его? Или то, что он делал это вместе с ним? Ночь бала до сих пор зияла в нем черной дырой, и как он ни рылся в памяти, ничего не находил, зато помнил утро после: дерганое и судорожное, в висках звенело, белоснежная рубашка, которую накануне Дорис выгладила с особым старанием, испачкана кровью. Он отчаянно тер ткань, саднящие костяшки пальцев онемели, но пятна не отмылись, и он сжег ее в то же утро на заднем дворе, пока дом спал. Но сколько бы времени ни прошло, привкус этого мерзкого, тревожного кошмара все сильнее въедался в язык, хоть вырывай, – он сделал что-то ужасное той ночью.

Майкл пропустил еще один приличный глоток, и по телу снова разлилось успокаивающее тепло, заглушающее тревожные мысли, словно у него появлялся доступ к кнопке, убавляющей звук.

– Неплохо же ты надрался, – отметил Фред.

Выглядел он так же, как и в тот день, прямой и опасный, в идеально сидящем костюме. Глаза блестели во мраке, как свежие маслины.

– Тебя не может здесь быть. Ты мертв.

Обычно пьяные не слышат, что пьяны, но он слышал, как его собственный голос превратился в голос отъявленного пьянчуги.

– Как это? Ты же говоришь со мной.

– Я хочу побыть один. – Никогда прежде он не чувствовал такой острой тяги быть в одиночестве и в то же время не быть. – Ненавижу себя…

– Я тоже ненавижу тебя.

– Нет, не говори так, иначе будет еще обиднее – осознавать, что ты обскакал меня на этом поприще даже после своей смерти. Оставь меня.

– Ты же любишь мою компанию.

– Убирайся из моей головы! – крикнул он и попытался закрыть уши руками, но те были заняты бутылками «Чивас Ригал».

– Тебе правда лучше уйти, – послышался голос Эда справа. Он был таким же, как в тот день, – восемнадцатилетний юноша с большими надеждами, который хотел покинуть Англию и поступить в университет Лиги Плюща, чтобы стать врачом. Он стал бы великолепным врачом. У Майкла сжалось сердце, когда он осознал, что повзрослел, а Эдмунд все так же заточен в тело его ровесника.

– Нам вовсе незачем спорить и уж тем более враждовать. Можем повеселиться втроем. – Фред подмигнул Эду.

– Майкл, прошу, вернись домой.

– Она даже не пришла к тебе в клинику.

– А как же Грейс?

– Она убила меня.

– Замолчите!

– Не думай, Майкл. Тебе не нужно думать. Мы оба знаем, что я всегда делал это за тебя.

– Майкл, не надо!

– Ты нужен мне. Ты должен быть на моей стороне…

– На той стороне ничего нет. Никакого облегчения. Ничего не будет.

– …я нужен тебе, мы оба это знаем. Но ты трус и не признаешь этого.

– Тебе нужна Грейс.

– Не Грейс, а тот, кого она напоминает тебе.

– Ты не знаешь, как смириться с тем, что она сделала, или как возненавидеть ее снова. Но ты любишь ее.

– К черту! Не мирись с этим. Она не заслуживает прощения.

– Майкл…

– Майкл…

– Да заткнитесь вы! – Он запустил одну из бутылок в стену, и та вдребезги разбилась, кровоточа тонкими струйками, в темноте улицы.

Майкл опустошил вторую и тоже разбил. Потная, быстрая, дерганая стадия опьянения сменилась следующей – той, в которой все плывет и кружится. Он проблевался в темноте подворотни, закашлялся, едва не распрощавшись с легкими, а потом добрел до «Врат ада», назвал пароль и пересек порог. Музыка била по ушам, все внутренности снова едва не покинули тело, как плотный завтрак. Его сознание трещало по швам. Вокруг мельтешили цвета, тени, запахи, звуки, но все проходило как бы сквозь него – он несся в своем поезде в одиночестве.

Обессилевшее тело долго продиралось через душное месиво танцующих, но Майкл все-таки вышел к столикам, где на кожаном диване в углу зала, как обычно, сидела Шелли, глядя на это безобразие в презрительном отчуждении. Она выдохнула струйку дыма и окатила Майкла таким холодным взглядом, что, будь он трезв, не осмелился бы с ней заговорить, но сзади кто-то толкнул его, и он повалился рядом на диван.

– Какого хера ты тут забыл?

– Пришел к тебе.

Из ее аккуратных ноздрей струился сизый дым.

– Долго же ты обо мне не вспоминал.

– Мне жаль.

– Ты как Рождество. Наступаешь лишь раз в год.

– Мне жаль.

– Да что ты заладил, господи? – Она ткнула сигарету в пепельницу, согнув ее под прямым углом. – Ненавижу Рождество.

– Не думал, что так выйдет…

– Брось, я привыкла. И ты спятил, если считаешь, что я убивалась по тебе все это время.

От громкой музыки у него содрогалось сердце. Мутило.

– Мне нужно это.

В неоновом свете ее лицо казалось чужим, враждебным.

– Ты сколько выдул?

Он поднял два скрюченных пальца.

– Стакана?

Он лениво улыбнулся, наклонив голову набок, как бы говоря: «Не глупи».

– Ты слишком пьян для этого разговора.

– Пожалуйста, Шелли. – Он надавил на веки. – Мне правда нужно. У меня больше нет денег, но я заплачу. Заплачу кому скажешь…

– Где тебя носило?

– На реабилитации.

– Твои предки наверняка хорошенько раскошелились.

– Срать на них.

– Не заливай! Наступит утро, ты проснешься с больной головой, весь облеванный и в спущенных штанах, и пожалеешь о том, что сделал. Как и всегда.

– Пожалуйста, Шелли. Мне так хреново. Пиздец как хреново. Господи, Шелли. Твою мать…

– Грейс тебя продинамила, и ты тут же решил закинуться? Неужели эта сучка того стоит?

Этот вопрос вынудил его немного протрезветь, и он в искреннем удивлении уставился на Шелли.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Когда отсасываешь парню, который произносит имя другой, оно как бы… врезается в память.

– Но я же… – Он не нашел сил оправдываться, на миг спрятал раскрасневшееся лицо в ладонях и шепнул: – Прости.

– Вызови такси и поезжай к богатому папочке. Он решит все твои гребаные проблемы, как и всегда.

– Домой мне сейчас нельзя.

– Это еще почему?

– Я сделал что-то плохое, Шелли. И я хочу еще выпить. Давай пойдем к тебе и выпьем.

Она посерьезнела пуще прежнего, морщины, что расчерчивали ее лицо, когда оно выражало неподдельное недовольство, залегли еще глубже, и казалось, уже никогда с него не сойдут.

– Что ты, блядь, такое несешь? У меня дома ребенок!

– Отлично! – Он схватил с соседнего столика уже начатую, кем-то оставленную бутылку пива, вытащил недокуренную сигарету из пепельницы и сунул между губ. – Я люблю детей. Я отлично лажу с ними.

Он улегся на блестящие, сладкие от духов колени Шелли, и она, в явном презрении, скрестила руки на груди.

– Сейчас вывернет…

– Только не на юбку – она новая.

– Я умираю, Шелли…

– Пить надо меньше.

– У меня сердце выпрыгивает из груди.

– Уже забыл, каково это?

– Если я умру, скажи Кэти, что я люблю ее.