Обессиленный и опустошенный, но в то же время наполненный и счастливый, Майкл лежал, погребенный в объятиях, и гладил Грейс по волосам, глядя на ирисы в горшке, застывшие, нежно-трогательные; за ними фоном подрагивала занавеска – где-то в раме был небольшой зазор, холод льнул к коже. Но он до сих пор пылал и горел, где-то подспудно виня себя за то, что сделал, – святая Грейс Лидс, чью честь и непогрешимость так ревностно и дико отстаивал ее брат, но он ошибался, отлив в граните мифическое целомудрие, которое обязаны блюсти девы вроде его сестры, ведь именно Грейс предложила продолжить разговор в спальне, именно она закрыла дверь, пропустив Майкла в комнату – она хотела и выбрала его – и все, что у них было, ни капли не ощущалось тем, чем все пытались это представить: не грех и не ошибка, не проступок и не падение, но восхитительное чувство единения, сильное и неотвратимое. Прекрасно было яблоко, что с древа Адаму на беду сорвала Ева [111]. Майкл рассмеялся от того, как ловко его окрутили, – он хотел быть пойманным на этот крючок снова и снова.

Грейс приподнялась, опершись ему на грудь, и в ее взгляде читались благодарность и высвобождение, словно все эти годы она сидела в клетке, а он принес ключи. Без особой охоты, но с трепетом он помог ей надеть платье, долго и неумело, но со старательной сосредоточенностью возился с завязками. Быстро натянул одежду на себя.

Уже одетая, Грейс увлекла его за собой на кровать и поцеловала в лоб, как маленького, лежа лицом к его лицу.

– Теперь ты можешь оставить свою одержимость, – сказала она.

Ее слова стерли улыбку с его лица. Знала ли она, что теперь эта одержимость переросла в поклонение, духовную потребность.

– Ты ведь этого хотел.

– Этого?

– Мое тело.

– Нет, Грейс. Нет, я никогда не хотел только тело. – Он горячо поцеловал ее в лоб. – Я попытаюсь измениться. Клянусь, я попытаюсь. Я изменюсь. Ты нужна мне.

– Тебе не нужно меняться, чтобы быть…

– Быть?

– Любимым мной.

– Тогда почему же ты оставляешь меня?

– Где бы ты ни был и где бы ни была я, мы всегда будем вместе.

– Вместе?

Одним ловким движением он перекатился на нее и судорожным рывком задрал подол ее платья.

– Разве смогу я сделать так, когда ты будешь в Италии?

Он провел рукой по внутренней стороне ее бедра, прикусил мочку уха.

– Или так…

Поцеловал ее шею и лизнул кожу, ощутив, как ускорился ее пульс.

– Или так…

Описал несколько кругов между ног, и она благодарно выдохнула, напряглась и выгнулась под ним.

– Нет, Грейси.

Он заставил ее пылать, желать, просить, а потом резко отпрянул, оставив ни с чем. Сел на кровати, повернувшись к ней спиной – поникшие плечи, взъерошенные волосы. Стены истончались, сужались в такт его сердцу, и реальный мир с легкостью проникал через зазоры, принося с собой страх. Страх потерять ее. Она встала перед ним, прижав его голову к своему животу, и вдруг он ощутил себя малышом, тем Майклом, который играл с мишками и ждал, что мама придет и чмокнет в лоб перед сном. Она перестала быть девушкой, которую он желал, и стала женщиной, которая могла спасти его.

– Останься. Прошу, – одними губами шептал он. – Ты не можешь бросить меня. Не бросай меня, Грейс. Не оставляй меня. Прошу, не оставляй меня…

Он просил, он молил, упрямо цепляясь за складки ее платья, как пассажир тонущего корабля за руку спасателя.

– Я сойду с ума, если ты уедешь. Так же, как сходил с ума, когда он умер.

– Эдмунд или Фредерик?

– Оба.

– Когда-то давно, когда мы были еще детьми, он забирался в мою комнату и ложился рядом. Лицом к лицу. Как ты сегодня.

– Он проникал в тебя? – Вопрос вырвался, не успев стать мыслью. В испуге он отпрянул, подняв взгляд.

– Он всегда во мне.

По его позвоночнику пробежал липкий холодок. Он думал о том же, останки Фреда все еще продолжали гнить в нем, отравляя прошлое и настоящее.

– Он владел моим разумом, сколько я себя помню. Он владел и твоим.

– Умерев, он забрал какую-то часть меня с собой. Это очень большая часть… Я очень виноват, Грейс. Я так виноват… – Он прижался к ней и потерялся в складках ее платья.

– Это неправда, Майкл.

– Но почему же я каждый день просыпаюсь с чувством вины?

– Если я скажу, что ты не виноват, ты поверишь?

Он с мучительной яростью давил в себе воспоминания о той ночи, когда исчезла Мэри, как и воспоминания о том дне, когда он потерялся в чаще, – что бы ни произошло, он не должен вспомнить, это разрушило бы его до основания.

– Он любил Мэри. В самом деле любил ее и покончил с собой, осознав, что потерял ее. Я бы сделал то же самое, потеряв тебя. Не оставляй меня, Грейс, прошу, не оставляй. Выходи за меня. Да, выходи за меня. Будь моей, Грейс. Стань моей. – Пальцы сжались на ткани платья сильнее, словно так он мог удержать ее в этой спальне навечно. Покаяться ей. Рассказать всю правду и наконец перестать лгать: ей, окружающим, а главное – себе. Он так устал от лжи. – Мы уедем. Ты, я, Агнес и Кэти. Она знает итальянский, не очень хорошо, но, немного подтянув язык, она сможет учиться в Италии.

– Это я убила его.

Они долго смотрели друг на друга, разделенные стеной этой ужасной правды. Тишина, повисшая между ними, была способна окончательно сломить его. Воздух дрожал, звенел от напряжения – застывшее отчаяние. Это был тот редкий и безвыходный миг, та миллисекунда, когда из рук выскальзывает что-то очень дорогое и хрупкое – ничего не спасти, – оно упадет и разобьется вдребезги. И оно упало и разбилось.

– Неправда. – В горле у него будто что-то лопнуло.

– Во власти своей печали ты не заметил, как я призналась в убийстве.

– О чем ты?

– Солдат. Это я.

Руки скользнули по ее платью и обессиленно упали. Грейс отступила, а Майкл так и сидел на краю кровати – обрыва, – подавленный и разбитый. Дева из стали, величайшая загадка, неукротимый дух, всемогущее божество рассыпалось на куски. Его поддерживали всего два столпа: Кэти и Грейс, и один из них разваливался на глазах, погребая его под руинами.

– Если ты хочешь так облегчить мою боль, то это не помогает.

Святая. Она была святой. Его святой. Она была его сердцем. Она была…

– Неправда, Грейс! – Он вскочил с кровати и заметался по комнате. – Не знаю, зачем и почему ты это говоришь, но это неправда. Он покончил с собой. Он… он любил тебя.

– Ты и сам испытал это на себе. Даже его ненависть ощущалась лучше его любви [112].

– И ты любила его.

– Я любила его. Но он был чудовищем, которого не сдержала бы ни одна клетка. Ты это знаешь, поэтому и ушел от него.

– И ты могла поступить так же! – выкрикнул он, охваченный яростью. Прежде всего к себе.

– Ты не имеешь права на эту черно-белую мораль.

– Кто имеет? Ты? Чем ты лучше него?

– Я не хотела быть лучше – я хотела быть живой.

– Что ты такое? Лидсы, что вы такое?

– Я плохой человек. Знаю. И мне нужно быть плохой, чтобы сдержать то, что еще хуже.

– Кто дал тебе эту власть? Кто позволил тебе решать, кому жить, а кому умирать?

– Не власть. Бремя. – Ее светлые глаза резко утратили оттенки, точно она обратилась в героиню черно-белого фильма. – Кровь Лидсов – бремя. И я задушу ее в себе. Или умру, пытаясь.

– Ты давно была у доктора? – Он принялся метаться по комнате в истерическом припадке. Слишком непостижимая новость – она не помещалась в нем. – Тебя проверяли? Как же я не понял? Я что-то читал об этом в клинике. Порой шизофрения прогрессирует медленно, больного практически не отличить от здорового…

– Я здорова, Майкл. Он травил меня. Травил все эти годы.

– С чего ты это взяла?

– Мэри оставила записку в нашем тайнике. Она все знала.

– В тайнике?

– Она написала: не пей чай…

Он отмахнулся от этой новости, как от мухи, судорожно качнул головой.

– Там же, в клинике, – продолжал он, – я читал про Розенхана и его эксперимент. Ты сейчас пытаешься провести со мной такой же фокус? Испытываешь меня?

– Понимаю, тебе больно. Он много значил для тебя. Но для меня он тоже много значил.

– Грейс! – Впервые он произнес ее имя с таким нажимом, с такой лютой злобой и покачал головой, предостерегая.

Молчи, молчи, молчи…

– Это правда…

Он схватил ее, припечатал спиной к двери.

– Я доверял тебе, Грейс Лидс. Я жил тобой. Я живу тобой… Но ты такая же, как он. Ты как он. Ты – он. Вы – одно. Я ведь… Черт! – Он ударил кулаком рядом с ее головой. Костяшки отозвались болью. Она не вздрогнула, снова покрывшись коркой льда. – Я доверял тебе! Ты была единственной, кому я доверял. Безмерно. Безоговорочно.

– Скажи, что случилось тем вечером. Я помогу тебе.

Он отпрянул, дернулся, как от раскаленной кочерги, точно и не подозревал, что кто-то помимо него думал об этом.

– Генри все знает, – продолжила Грейс. – Он не детектив, и Мэри не единственная, кто пропал при странных обстоятельствах. Одна из девушек – Кристина – его дочь. Он разбит, подавлен и сделает все на свете, чтобы найти убийцу. Против тебя есть доказательства. Он хочет посадить тебя.

– Почему же он этого не сделал?

– Потому что я держу его в плену.

– Что?

– Я не наврежу ему. – Она подошла ближе, провела рукой по его щеке, и он был настолько поражен, настолько повержен, что не оттолкнул ее. – Мне нужно знать. Мне нужно понять, что произошло тем вечером.

Он всхлипнул, прильнув к ее ладони, на миг потерявшись в ее благосклонности и вере в его безнаказанность. У него самого такой не было.

– Я не помню…

– Ты должен вспомнить. И ты должен сказать мне. Только так я смогу защитить тебя, убедить Генри помочь нам. Ты ведь уже помог мне. Благодаря тебе мы нашли девушку в вересковом поле.

– Благодаря мне?

– Твоему воспоминанию. Ритуал на крови. Ты рассказывал мне, помнишь?

– Значит, все это было притворством? Все твои визиты, мнимая забота – попытка выудить из меня информацию?

– Поначалу – да. Но лишь поначалу.

Он не думал, что может упасть ниже, но со дна постучали, и вот он снова несся в темную бездну.

– Я хотела помочь тебе. Это правда.

– Помочь? И как же? – У него невольно вырвался смешок. – Что это? Терапия для тела без души?

– Воспоминания очень важны в этом деле…

– Я просто часть твоего чертового дела? – крикнул он. – Но я не хочу в этом участвовать… Я молил его оставить меня. И прошу тебя.

– Я держу человека в заложниках, Майкл. Я делаю это для тебя. Ради тебя.

Он схватил ее за плечи и отодвинул от двери – не оттолкнул, а отставил, как уже нелюбимую, но все еще очень дорогую вещицу, вроде вазы или скульптуры, словно она могла рассыпаться от дуновения ветра.

– Куда ты собрался?

– Я должен уйти.

– Если сбежишь, все решат, что ты скрываешься.

– Если не сбегу, я сделаю что-нибудь ужасное.

– С собой?

– С тобой.

Он потянул за ручку, открыл дверь, но слова Грейс заставили его замереть в проходе.

– Ты начал принимать не из-за смерти Фреда. Ты начал принимать задолго до этого, потому что не знал, как подавить ту темную сторону, что он взращивал в тебе. Как убить в себе это желание: быть как он. Быть им. Я знаю, каково это, – я желала того же. Ты коришь себя за то, что испугался и отверг его. И меня ты ненавидел лишь потому, что мое лицо напоминает его лицо. И по этой же причине ты хочешь меня и умоляешь остаться. Скажи, что я неправа.

Он вылетел из спальни, чувствуя себя еще большим ничтожеством, чем прежде. Ступеньки и весь мир разваливались позади.

– Ты остановишься и выслушаешь меня, Майкл Парсонс! – приказала она тоном Филиппа Лидса – стальным, не предполагающим споров и сопротивления, холодным и острым, как кусок льда, который стал у него поперек горла: ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он сделал так, как было велено, все еще повинующийся силе ее чар, но не решился на нее взглянуть.

– Та девушка, которую нашли в лесу, не единственная. Мэри Крэйн была далеко не первой. Мой брат, твой лучший друг, мучил и истязал их. Он выслеживал и убивал их, заманивал в свои сети, как когда-то заманил тебя. Меня. Всех. Он был хаосом. Он стремился к хаосу. У всех до единого в этом доме есть раны на сердце, доказывающие это. Но я могу залечить твои, а ты – мои.

Боковым зрением Майкл уловил в гостиной силуэт Агнес Лидс и дружелюбно виляющий хвост Министра где-то у ее ног – да, он не достоин любви, – едва разглядел их в пелене подступающих слез, но услышал, как чашка выскользнула из рук, и осколки с оглушающим звоном разлетелись по полу, рикошетом отскочив от его затуманенного горем разума.

Сбегая по ступенькам, он пытался вспомнить номер Шелли.