В девственной тишине спальни мерно тикали часы. Майкл нередко представлял эту спальню, уделяя особое внимание кровати: шелковым черным простыням, резному изголовью из темного дерева, поскрипывающему при малейшем движении, и балдахину (обязательно должен быть балдахин), который, прозрачный и невесомый, укрывал спящую Грейс от мира, но он промахнулся почти во всем, кроме изголовья. Спальня не отличалась ничем кричащим, ярким, открыто эротичным, но обладала какой-то особенно чистой, первобытной и непобедимой силой.

Безрассудное увлечение, немая страсть. Майкл испытывал их к Грейс с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать, а может, и раньше. С годами они все нарастали, набухали и ширились, как почки на дереве, которые никак не дождутся весны. Какая глупость, чувства мальчишек несерьезны, говорил отец, когда мать отмечала хмурую угрюмость Майкла. Откуда ей вообще взяться? Каникулы же. И он был рад слушать, надеясь, что так оно и будет: он вырастет, водопад гормонов обратится в питьевой фонтанчик, чувства выцветут, опыт обточит чугунную фигуру с острыми углами до мыльного пузыря, который с озорством лопнет у него на кончике носа. Ложь, все ложь. Ничего не сработало. Все, что поселилось в душе мальчика, лишь окрепло в сознании юноши. Как и прежде, он думал о Грейс беспрерывно, говорил с ней, любил ее. Любил Грейс Лидс. Но она этого не знала. И сегодня он облегчит душу, признается во всем вслух, освободится от тяжести бремени. Перьевая ручка, подарок Фреда, билась, словно второе сердце, во внутреннем кармане пальто, которое он оставил внизу, и он намеревался отдать ее, последний подарок, чтобы принадлежать Грейс, целиком и полностью. Впервые оказавшись с ней наедине в ее спальне, он непривычно оробел; как пару лет назад, когда видел ее в коридорах, затих, поглощенный ее молочным светом.

– Чье же это тело? – спросил он наконец, с трудом разбирал, что она говорила, но что-то о деле исчезновения Мэри Крэйн, об останках, найденных в лесу.

Прежде ему и в голову не приходило, что помимо Мэри Крэйн в чаще Лидсов обнаружат еще чей-то труп. Он видел его во снах, резко подхватывался, когда тот распахивал стеклянные глаза, испещренные красными прожилками. Не осмеливался задавать вопросы, что томились на кончике языка, – отчаянно боялся выдать себя. Смутно представлял, какой ужас его ожидает, когда Генри Стайн передаст зажигалку в полицию, а в том, что он это сделает, теперь не оставалось никаких сомнений. Газеты взялись за старое: пестрели громкими заголовками. Полиция снова принялась за допросы, собиралась прочесывать лес. В приливе новой паники родители забирали учениц из Лидс-холла, опасаясь, что их дочери пополнят список жертв.

Грейс отвернулась от окна, вынырнув из мрачной отрешенности.

– Полиция считает, что в окрестностях орудует маньяк. Телефон разрывается от звонков, а почта от сообщений – все хотят приложить руку к его поимке. Классы стремительно редеют, учителя ищут новые места… Это не просто буря, но смерч, и нам его не пережить. – Ворох событий подкосил ее стойкость – немыслимую печаль выдавали глаза.

– Как это?

– Нам придется закрыть Лидс-холл.

Он едва не рассыпался от этой новости, оставив на кровати лишь одежду и ускользающую теплоту. Уволить преподавателя, исключить ученика, заменить директора, даже сделать перерыв, но такое… Лидс-холл – крепость и ковчег, волшебный меч и флаг на вершине самой высокой башни, как что-то настолько правое и гордое, могущественное и вечное, величественное и несокрушимое может развалиться у них под носом костяшками дешевого домино? Он любил это место, несмотря ни на что, и что-то внутри него тягостно защемило, словно судьба пыталась стереть с лица земли все воспоминания, дорогие его сердцу.

– Агнес сделает официальное заявление в конце учебного года. Мы уйдем с достоинством, устроив поминальный вечер в честь Мэри и найденной девушки.

– Ты боишься?

Ее лицо внезапно осветилось бледной улыбкой.

– Горюю. Я обещала и хотела сделать Лидс-холл особенным, но этому не суждено сбыться… – Кажется, она собиралась сказать что-то еще, но остановила себя.

– И что же будет потом?

– Я все еще на счету у полиции, но, как только все уладится, мы с Агнес поедем в Италию.

Майкл тревожно сглотнул. Она сказала «как только все уладится», но ему почудилось «как только тебя схватят».

– Надолго?

– На полгода, может, на год.

– Где же в этом плане я, Грейс? Ты говорила… ты обещала…

Она пересекла комнату и остановилась перед ним у кровати.

– Поезжай с нами. Агнес знает, что я к тебе чувствую, и не будет против.

– Не могу, – вырвалось у него, и только потом его настиг смысл фразы. – И что же ты ко мне чувствуешь?

– Я вернусь. К тебе.

– Нет, Грейс Лидс, не вернешься.

Она выпрямилась как струна, и в этот миг ее поза, взгляд, выражение лица – все выдавало в ней Филиппа Лидса, как чертеж под калькой.

– Я даю слово, – сказала она, и в голосе явственно проскользнули ледяные, суровые нотки Филиппа, человека, чье слово – закон.

– Разве тут плохо? Зачем тебе уезжать?

– Потому что я задыхаюсь в этих стенах.

Его лицо перекосило от горькой усмешки – он едва ощущал себя в собственном теле.

– Пора признать это, Грейс Лидс. Я никогда не был нужен тебе так, как ты нужна мне. Твой отъезд ударит прежде всего по мне.

– Какой же ты эгоист, Майкл Парсонс.

– Но ты любишь этого эгоиста.

– Я люблю его.

И вот оно – признание, на которое он никогда не рассчитывал, но которое все-таки прозвучало, так просто и внезапно, словно ему на голову свалился кирпич. Он безвольным шелком соскользнул с кровати, стал перед Грейс на колени.

– Почему же… почему ты оставляешь меня? – шептал он, уткнувшись лицом в ее ноги – весь мир сузился до складок ее платья, в которых он спасался и прятался от туманного и нежеланного будущего без нее. – Ты сама говорила, что я уязвим. Ты говорила, и это правда.

Она запустила руку в его волосы и крепко сжала, подняв его голову так, чтобы он посмотрел ей в глаза. И вдруг все тревоги и страхи улетучились; Грейс наклонилась над его лицом и едва уловимо коснулась уголка губ. И ему не хотелось быть нигде, кроме как здесь. С ней. В ней.

– Встань.

Он встал. Ленты на ее платье были завязаны, как на корсете у дам из прошлых веков, только спереди, будто она специально выбрала его, представляя, как Майкл снимет его с нее. Дрожащими пальцами он взялся за шнурки и развязал их. Под платье она ничего не надела, и его рот изогнулся в робкой улыбке – еще ни одна девушка не пыталась соблазнить его таким удивительным способом: не пытаясь. Он стянул платье с ее плеч – оно соскользнуло и лужицей собралось у ног, – освободил от нижней юбки и отпрянул, чтобы разглядеть ее – так давно мечтал просто смотреть на нее, чтобы вспоминать эту минуту снова и снова, когда им придется расстаться. Она была прекраснее, чем он представлял в лучших снах, чем видел за всю свою недолгую жизнь, на грани между ангелом и демоном: белая и нежная, устрашающая и опасная – дикая орхидея; но он не боялся, околдованный ее светлой красотой и скорбной печалью, каким-то непостижимо меланхоличным нравом. Его взгляд, медленно скользящий по шелку ее кожи, зацепился за шрамы на коленях, то были не детские шрамы, какие обычно остаются после неудачных падений с велосипеда или качелей, – это были шрамы пленного, и по его спине пробежался жутковатый холодок, взгляд скакнул вверх, к ее лицу, в котором за суровостью всегда зрело что-то невысказанное. Несмотря на все, что делал с ним Джейсон, он не представлял, как получить такие отметины.

– Не спрашивай.

Она не приказывала – молила, и он не спросил, но все понял: ее платья в пол – несмотря на то, какие красивые у нее были ноги, гольфы, задранные до самых бедер, и длинные рукава – даже в весеннюю, душную жару, и почему это не приходило ему в голову раньше? Невыносимые в своей болезненности мысли – они похожи, две души, разорванные в клочья в столь нежном возрасте, что уже не собрать воедино. Став на колени, он с трепетной осторожностью погладил и поцеловал каждый шрам.

Он сел на краешек кровати, увлек Грейс за собой, положив на одеяло, и накрыл ее своим телом. Поцеловал ее глубоко, но нежно, как давно мечтал. Ее холодные руки пробежались по его лицу, шее и груди, выправили края рубашки из брюк, забрались под нее, и у него вырвался сдавленный стон.

Он опустился ниже, порывисто покрыл ее лицо, шею, грудь и живот поцелуями. Склонился к ее бедрам и в благоговейном поклонении оставил бессчетное количество поцелуев на безупречной коже. Обхватив бедра, притянул ее к краю кровати и прильнул между ног. Грейс Лидс – ученица Лидс-холла, сестра мертвого друга – от этих ролей веяло прошлым, но сейчас все наконец стало явью. Она принадлежала ему, а он – ей. Он ласкал ее и не хотел быть нигде, кроме как между ее ног. Доведя ее до края, он оставил ее там, вынуждая молить и шептать его имя.

Нависнув над ней снова, он на этот раз более яростно впился в ее губы, позволив ей ощутить собственный вкус. Она пахла зимой, от нее веяло холодом, от этого ему еще сильнее хотелось согреть ее, разжечь пожар в ее душе.

– Ты все еще одет.

– Грейс, у меня нет…

– Чего?

– Презерватива.

– Не нужно.

– Ты принимаешь таблетки?

– Нет.

– Ты… ты можешь забеременеть. Даже с первого раза. Я ведь…

– Не нужно, Майкл.

Она не стала повторять, и у него перед глазами все поплыло, когда он представил этот светлый образ – беременную Грейс Лидс. Что, если это в самом деле случится? Чарльз или Шарлотта. Если он и стал бы отцом, то только ее ребенка.

Майкл позволил ей расстегнуть пуговицы рубашки и стянуть ее, и он весь обратился в нерв, так ему стало неуютно, зябко, тревожно, точно его выставили посреди леса на мороз. Что, если она поймет, как он никчемен и жалок, лишь оболочка, тень человека, которому никогда не заслужить ее, и передумает? Прямо сейчас передумает, увидев эти бледные руки с пробивающимися синевато-зелеными венами. В клинике его поставили на ноги, но он все еще ощущал себя не в своем теле: слишком неуклюжим, худощавым, каким-то сухим, как щепка, которая откололась от стола и теперь путешествует из комнаты в комнату, приклеенная к подошве чьих-то ботинок.

Майкл робко накрыл ее губы своими. Его рука спустилась ниже, к животу, и скользнула между ее ног. Она запрокинула голову и выдохнула, безоговорочно доверилась ему, и он любил ее слишком сильно, чтобы ранить, чтобы в очередной раз убедить, что мужчинам нельзя доверять.

– Пожалуйста, – почти беззвучно шепнула она, потянувшись к его брюкам. И даже прося, она приказывала, как и полагается Лидсам, и он хотел быть тем, кто выполняет любое ее распоряжение.

Встав, он снял с себя все, что на нем было. Грейс оперлась на локти и изучила его пристально-острым взглядом, лишенным стеснения, задержавшись на шрамах на спине и ягодицах. Кровь обожгла его щеки, билась в ушах – никогда прежде он не стоял обнаженным – физически и душевно – ни перед одной девушкой. Никому из них не позволял снимать с него рубашку и брюки при свете дня или ламп, не поворачивался спиной, стыдясь своих шрамов.

– Не спрашивай.

И она не спросила. Она и так все знала.

Адам и Ева. Они стали Адамом и Евой. Такое уже случалось. В раю. Мужчина и женщина жили без каких-либо преград. Без страхов. Без предрассудков. И сегодня они ощутят, каково это.

Майкл лег рядом с Грейс, и его сковала неловкость; смелость уступила смущению, страху, неверию – он растекся лужицей, осознавая, какую честь ему оказывает Грейс, ведь она была слишком красива, богата, умна и хороша для него. Он хотел ее так долго, мечтал о ней так долго… Что, если он все испортит? Они лежали на боку, лицом друг к другу.

– Я делаю это впервые, – прохрипел он.

В ее глазах, в тот миг синее летнего неба, сверкнул озорной огонек, уголки губ загадочно приподнялись, на виске пульсировала жилка.

– Неправда.

– Правда. Так я делаю это впервые.

Ее лоб расчертили морщинки.

– Как?

Он перекатился на нее и впился в губы. Мог ли он объяснить словами и должен ли был, как сильно нуждался в ней, и уже давно; в какую неистовую одержимость переросла его симпатия, как предательски его пронзило волнением, как он возбужден и напуган в страхе сделать ей больно или недостаточно хорошо. В какой-то степени это было одно и то же.

Кожа к коже. Его губы на ее губах. Сладость ее рта и горячий трепет внизу живота. Он едва помнил себя и мир вокруг, одержимый ею как никогда прежде. Охваченный почти алкогольным опьянением, блаженным сумасшествием, он сплошь покрыл поцелуями ее лицо и тело, удержав себя от обещаний о том, что не причинит ей боли, ведь она была готова к боли и жаждала ее, как утопающий – глоток воздуха. Слова рассыпались на слоги и буквы, а те, в свою очередь, превращались в пыль, танцевали в свете ее спальни и бесследно растворялись. В этом доме, в этой стране, на этой планете никого не существовало, кроме них. Он родился лишь в тот миг, когда увидел ее на лугу, сдувающую семена одуванчиков, и начал жить с той секунды, как она впустила его в свою спальню. В нем что-то погибнет, когда он покинет ее. Но не сейчас. Сейчас погибнет и растворится в пустоте все за порогом – плод раздора надкушен, рай неизвестности утрачен, но они не будут скучать по нему.

Грейс выдохнула, когда он сунул в нее палец, и запрокинула голову, когда добавил второй, нежно изучая и расширяя, медленно погружаясь и выходя. Когда он добавил третий, она сдавленно простонала, выпустила воздух через стиснутые зубы. Ей было больно. Он знал, что было, и не спешил. Но она не просила остановиться, не отталкивала, принимая все, подаваясь вперед, чтобы принять еще больше. Он прижался лбом к ее лбу.

– Я не хочу причинить тебе боль.

– Я умею терпеть боль.

Он оставил поцелуй на ее белой шее, там, где бился пульс, и проник в нее одним толчком, достаточно резким, чтобы переступить границу зараз. Она вздрогнула, с силой сжала челюсти, вцепилась в его плечи. Это была цена. Цена за плод познания. Они зашли слишком далеко, и пути обратно не будет. И он был им не нужен.

Майкл замер, задержал дыхание, позволяя ей привыкнуть, прийти в себя. Ее щеки наконец зажгло цветом. Он мог бы остаться так на всю жизнь, потому что нигде не было так спокойно и хорошо, как внутри нее. Вся та боль, что годами копилась в нем, растворилась, словно он, сам того не желая, передал ее ей, а она передала ему свою – вместе они ослабили друг друга, и не осталось ничего, кроме трясущихся коленей и сердечного трепета. Крови, грохочущей в ушах.

Майкл нежно поцеловал ее, и Грейс ответила на поцелуй с пылкостью, страстью и жаждой, которые он мечтал в ней пробудить. В его глазах застыл немой вопрос, и Грейс отозвалась быстрым кивком. Размеренные движения. Ей все еще было больно – она с силой зажмурилась, и он винил себя за то, что причиняет ей боль, и стыдился того, насколько хорошо было ему – хорошо внутри нее. Это несправедливо. Если женский пол слаб, тогда почему на женскую долю выпадает все самое сложное?

Его трясло, пока он удерживал себя над ней. Он оперся на руку, вторую запустил между ее ног, туда, где они были соединены. Одно целое. Он бы навечно стал одним целым с ней. Описывая круги, он надавливал, и она приподняла бедра, принимая его в себя. Она прижалась губами к его шее и вдруг лизнула, укусила его, и это безрассудное действие заставило спальню зацвести. Цветы росли и ширились, пахли и укрывали их от остального мира. Рай. Есть лишь она с приоткрытым ртом, с разбросанными по простыне темно-каштановыми волосами, с тяжелым прерывистым дыханием, так походящим на его.

Его рука нашла ее, и их пальцы переплелись. Сердца бились там, между их ладонями. Ее глаза распахнулись. Это была Грейс, все еще Грейс, но он открыл в ней что-то иное, то, что проскальзывало в ней в те редкие секунды, когда она ослабляла власть над своими эмоциями, когда шутила и улыбалась. Она раскрылась ему, она открылась ему.

Глубже. Жестче. Не боясь, не жалея – это было именно тем, что ей нужно, чтобы не погибнуть, не утратить ту Грейс, которую он увидел в весеннем свете четыре года назад. Он толкнулся так сильно, что она перестала дышать. Толкнулся еще раз, и она издала стон чистого блаженства, острого удовольствия.

Внутри все тянуло, горело, как на острие ножа, и лезвие становилось все тоньше, все острее, поднимало их все выше, пока они не достигли того, что светлее небес. Лезвие растеклось, растворилось, и они рухнули на землю, сдавленно простонав и содрогнувшись. Руки ослабли, и он навалился на Грейс, все еще оставаясь внутри. Он был сломлен, потрясен, ошеломлен, задыхался от осознания того, что это случилось, и от того, что может никогда не случиться снова.

Взгляд Грейс устремился в высоту потолка, она словно лежала на глади блаженства. Майкл убрал волосы с ее взмокшего лба, и она повторила то же самое, убрав волосы с его. Ее руки наконец стали теплыми и задрожали.

– Я сделал тебе больно?

– Да. Спасибо.

Он привстал, позволив ей вздохнуть полной грудью, и Грейс ловко перекатилась и оседлала его, обвила пальцами его шею и цепко сжала. Он сглотнул, почувствовав, как кадык уперся в ее ладонь.

– Сильнее, – прошептал он, готовый принять все, что она даст. Принять ее. Принять себя. Снова потерять и обрести себя в ней.

Тишина. Только внешний мир бушует где-то за окном. Взмокшие простыни. Учащенное дыхание. Ее волосы щекочут кожу. Мучительно сдерживаемые стоны. Она закрыла его рот поцелуем, потом рукой. Почему наслаждение так похоже на боль?