– Значит, она там? У озера.

– Или в озере, – бесцветно ответила Грейс.

– Что ж, это осложняет дело, но лучше, чем беспросветная неизвестность.

Генри оживился, сгреб все фотографии одним порывистым движением и спрятал в карман. Каждая клетка в его теле стонала от боли, требуя самой жестокой смерти для Фредерика Лидса, но он уже мертв, с мстительным удовольствием напоминал он себе, однако рваная рана, в которую обратилась его душа, все никак не затягивалась.

– Ты покажешь все могилы, и мы освободим их. Родители должны знать, что случилось с их детьми. Весь этот кошмар должен закончиться.

Она примирительно коснулась его предплечья, и он точно к земле прирос, таким неподходяще‐странным оказался этот жест. Слишком человеческим для этого места.

– Мне нужно сказать кое-что еще.

– Ну же, я слушаю. – У него на скулах заходили желваки.

– Когда мы копали могилу, я кое-что нашла в ней.

Она помолчала, позволив ему осознать услышанное, и, получив в ответ изумленный взгляд, вынула из кармана складной нож, обернутый в платок с эмблемой Лидс-холла – лезвие испещрено изогнутыми полосами, как на свежесрубленном пне, – очень дорогая и редкая вещица, на рукояти выгравировано имя – Майкл.

– Нет… – только и прошептал он, ощутив предательски щемящее разочарование. Майкл Парсонс. Этот дерганый, измученный тяжелым прошлым юноша, на грани срыва, на грани истерики – образчик недурного человека в дурных обстоятельствах, – он нравился Генри, потому как напоминал ему самого себя. И он поверил ему. Несмотря на все противоречия, отчего-то поверил. Теперь эта наивная вера сгребла его сердце и сжала. Его захватила волна угрюмого раздражения прежде всего на самого себя.

– Понимаю, как это выглядит. Уверена, остальные подарки мы найдем в других могилах, и все решат, что это сделал Майкл. На это Фред и рассчитывал.

– Они могли быть заодно.

– Но Майкл не такой. Он уникальный.

– Да, Грейс, – выдохнул он в порыве искреннего разочарования, – любовь поистине слепа.

– Он сделал то, что никому еще не удавалось.

– И что же?

– Ушел от Фреда.

– Неужто ты хочешь сказать, что твой брат устроил этот ад, чтобы отомстить? Такую божественную комедию не разыгрывают ради одного грешника.

– Только если на его счет нет далеко идущих планов, – стеклянным тоном отозвалась она, спрятав нож обратно в карман пальто. – Чтобы понять, вы должны знать, чем был мой брат.

– Чем же?

– Дьяволом.

– Бред! Это просто чушь. – Он затряс головой, так его это все достало.

– Не все то лживо, что невероятно [109]. Мой брат не просто сочинял истории. В одну из них он верил, подобно божеству.

– Будь добра, просвети меня, потому что, клянусь, я начинаю снова выходить из себя.

Грейс подошла к стене, увешанной рисунками, и сорвала один из них, тот самый, на обратной стороне которого Фред изобразил себя. Академичная, выверенная, но в общем-то ничем не примечательная иллюстрация.

– Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, – начала Грейс, повернув его лицом к Генри, – и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония.

– Да, твой брат был красивым юношей, но как же уродлива обратная сторона этой красоты…

– Дело вовсе не в том – смотрите внимательнее.

Генри с откровенным недоверием подскочил к ней и вырвал листок, изучив предвзятыми глазами: совершенно ничего дьявольского, напротив, Фред производил впечатление ангела, который уходит на покой, но вернется, дабы продолжить помогать людям – за его спиной догорала звезда.

– Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы[110].

– Сын зари…

– Люцифер.

Как бы странно и безумно это ни звучало, на миг он поверил, но отдал рисунок Грейс так, точно держал что-то липкое.

– Одна из самых серьезных потерь в битве…

– …это потеря головы, – шепотом окончил Генри.

– И мой брат был безумен. Ему передалась болезнь нашей матери, но он отрицал это и искренне верил в свое могущество. Он был хорош во всем, за что брался, и верил, что, забирая жизни, получает силы жертв себе. Он убедил себя в том, что становится сильнее, умнее и талантливее с каждым последующим убийством, получая силу, которой нет равных, – человеческую душу. И он был умен. Настолько же умен, насколько безумен. Он начал с животных, после перешел на людей – он научился заметать следы. И будь он даже вжатым в землю лицом, он нашел бы выход и ни за что не сел бы в тюрьму. Никогда. У него был план. На все. На всех. Он не собирался отвечать за эти убийства. Он искал жертву. И ею стал Майкл.

– Вот как, значит. Майкл теперь жертва? Да он соплями исходит по твоему дьяволу…

– Потому что его снедает вина.

– А тебя? – Его лоб пошел морщинами. – Ты помогала ему, Грейс. Помогала, храня эту тайну. Все знала. Про склеп, про фотографии…

– Склепа нет ни на одном чертеже. Известно ли вам значение слова «секретный», Генри?

– …про то, каким он был… твой брат…

– Я защищала семью: Агнес и Лидс-холл – они все, что у меня осталось.

– Кто же защитит эти семьи? – выкрикнул Генри, желая кинуть в нее фотографии мертвых девушек, но не стал – кто‐то должен чтить их память. – Кто защитит родителей, которые погибают от неизвестности? Что станет с людьми, жизни которых были навеки разрушены?

– В этом нет моей вины, Генри.

– Твой брат забрал самое дорогое, что у них было. Он забрал самое дорогое, что было у меня. Он вырвал мое сердце из груди!

– И я вырвала свое! Ради вас! Ради всех, кого он погубил!

Генри отпрянул, впервые встретившись с ее криком, яростным и пронзительным, что отскочил от мертвых стен гулким эхом. Осознание пришло внезапно, задело его ударной волной.

– Так это ты…

– Знаю, вам не понять, но я любила брата. Он не всегда был дьяволом. Когда-то он был просто мальчиком. Мальчиком, который защищал меня и заботился обо мне. Мы не разлучались ни на день. Он был мной, а я – им. Он понимал меня лучше меня самой. Но я вырвала свое сердце из груди, чтобы остановить его. Я убила его и убила себя, чтобы почтить память вашей дочери и чтобы ни одна девочка больше не оказалась в этом лесу, спрятанная от мира. Я сделала все, что могла, Генри. Я сделала больше, чем могла.

– Мне жаль… Жаль, что ты не предоставила эту возможность мне.

– Вам это было не под силу. Никому не под силу. Он принял бы смерть лишь от моей руки.

Фраза прозвучала странно, полная невысказанного запретного чувства. Он не стал спрашивать. Он не хотел знать.

– Мы должны известить обо всем полицию, – отрезал он, поддав в голос холода. – Родители заслуживают правду.

– Вы разрушите нас. Разрушите школу… Агнес…

– А что прикажешь делать? Ты рассказала, чтобы я молчал?

– Мне нужно время. Генри, прошу… – Она ухватила его за плечо. – Чтобы поговорить с Майклом, чтобы извлечь из могил вещи, которые… бросят на него тень.

– Даже не думай об этом!

Его лицо совсем потемнело, глаза – что мутный колодец, из которого так и рвались наружу черная ярость и нарастающее раздражение.

– Я ценю все, что ты сделала. Клянусь, Грейс, это так. Но ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты по уши влюблена в мальчишку. Скажи, что это не так!

– Это не так. Я не влюблена. Я люблю его. Но это не имеет отношения к моим чувствам. Я подавляла их в себе и подавлю, если нужно. Майкл виноват лишь в том, что связался с моим братом, – он не убивал Мэри и вашу дочь тоже.

– Как ты можешь быть уверена?

– Все эти месяцы я навещала его в клинике… Он любит сестру. Он умеет любить. Знаю, как это звучит, и понимаю, что этого недостаточно. И вы можете не верить ему, но я ему верю, а вы можете поверить мне. Поверьте мне, Генри, прошу. Вы уничтожите жизнь невиновного.

«Моя дочь тоже невиновна, и ее жизнь отнята со зверской жестокостью», – подумал он, снова закипая, но силы на споры иссякли, и он сказал:

– Один час, Грейс. Я даю тебе час.

– Этого мало…

– Но это все, что у тебя есть.

Охваченный деятельной злобой, он двинулся к зияющей пасти тоннеля, но ему было не суждено его покинуть. Не сегодня. Голову пронзила резкая боль, и он рухнул на землю.