Короткий список неумений Фредерика с позором, который усматривал лишь он сам и Филипп, возглавляло плавание. Вода решительно отказывалась держать его на поверхности, и он, как бы активно ни разводил руками, булькал, барахтался – и в итоге камнем шел на дно, и это уязвляло его непомерное тщеславие вечного победителя. Но radices litterarum amarae sunt, fructus dulces [108], поэтому по ночам Фредерик, уняв гордыню, выбирался в чащу и тренировался на озере, спрятавшемся в ущелье в южной части леса – единственное место, что тусклым светом освещала луна, отражаясь на глади искаженным диском. Маленькое, неглубокое озерцо, необычайно спокойное и тихое, точно из другого, безопасного мира, в отличие от зловеще‐безмолвной чащи. Ночная зеркальная гладь, посеребренная луной, не треснет, не шелохнется.

– Спорим, сегодня я доплыву до другого берега, – сказал Фред, в страстном нетерпении стягивая с себя одежду. Он раз за разом испытывал сестру, желая раздвинуть рамки безумия до бесконечности, но неизменно спотыкался о преступное благоразумие.

– Не надо, Фредди, – попросила Грейс, снова осаждая его темную энергию и опасные порывы.

– Брось, Грейси. Что со мной случится?

– Отец говорит, там неровное дно. Провалишься и даже опомниться не успеешь.

– И это не мешало ему учить нас, кидая в воду.

Филипп Лидс не знал пощады, когда дело доходило до жизненных уроков, подвергал близнецов опасности сотни раз, и это научило их постоянно быть начеку. Но Грейс не нравилось это подспудно ноющее напряжение – оно тревожило ее.

Вода не успела остыть после жаркого дня, Фред разрезал ее бледными руками, медленно погружаясь до талии, груди, плеч. Обернувшись, одарил улыбкой победителя побелевшую до синевы Грейс, но она не ответила тем же, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

С минуту Фред вполне успешно, хоть и не без труда, держался на поверхности, а потом, испытывая свои силы, нырнул. Под темной гладью воды мрак пульсировал кругами. Достигнув дна, он оттолкнулся, но ноги увязли в иле и глине, мертвой хваткой притягивая к себе. Он дергался, бился что есть силы, размахивая руками, карабкаясь сквозь воду, но был слишком слабым и неопытным пловцом – его крики пузырьками проносились перед глазами, взмывали вверх, пока он задыхался в кромешной тьме: биение сердца в ушах, тревожный гул, нестерпимое жжение в легких. Ни света в конце тоннеля, ни жизни, что кадрами проносится перед глазами, – лишь чернота и первобытный ужас. Внешность, интеллект, обаяние, хитрость – все, на что он привык полагаться, и все, что обычно его спасало, не работало. Он задыхался, и нещадные, беспристрастные силы природы стискивали его мертвой хваткой.

Темнота сгустилась над ним и поглотила безмолвной волной.

Воздух наполнил его грудь живительным потоком, и он резко вскочил, заходясь судорожным кашлем. Грудь сотрясалась от спазмов. Из него рывками выпрыгивала вода. Во рту кислил неприятный металлический привкус, словно он искупался в мелочи из автоматов. Песок лип к мокрому телу. Все размыто, зыбко, и только лицо Грейс белым пятном нависало над ним, окруженное жидким светом луны, точно нимб. С ее волос капал холод ему на живот. Она уперлась руками в коленки и, отдышавшись, со всей силы влепила отрезвляющую пощечину. Фред ахнул, впервые в жизни жалкий и беспомощный перед ней.

– Никогда! Слышишь? Никогда так больше не делай!

В праведном гневе и бессильной досаде она кинулась ему на шею, прижала к себе, хлюпающего, мокрого и дрожащего. Она плакала, и Фредерик был не в силах постичь причину ее слез. В ту ночь он утратил все мальчишеское, все детское – все человеческое, в том числе способность чувствовать запахи и вкусы, но даже в этом он, со свойственной ему прагматичностью и цинизмом, находил очередную причину своей исключительности – отец не в силах воспитывать и истязать его аскезой. Какая разница, что есть, если на вкус все точно бумага, думал он, злорадно потирая руки, пока отец рассчитывал на его беспрекословное повиновение ради долгожданного десерта.

За неимением других вариантов это преимущество, и за это он был перед Грейс в долгу.