Мы уже три года снимаем документальное кино про группу «Звери». Оно складывается из нашего образа жизни, творческого пути, времени съемок. Я сорежиссер этого фильма и сразу понимал, что это будет медленно. Потому что хороший документальный фильм нельзя снять быстро, там должно что‐то успеть случиться естественным образом. Либо ты сидишь в кресле и рассказываешь на камеру, как все было, – что вообще не является документальным фильмом в моем понимании. Ну или пускаешь какие‐то нарезки хроник, старых видео, что тоже не то. Нам было интересно наметить темы, исследовать их в фильме, найти какие‐то ответы. Например, что происходит с группой и автором спустя двадцать лет? Почему он не может написать такой же популярный хит? Мы изучаем музыку и жизнь человека, их взаимное влияние. Почему, как, что срабатывает? Что главное, какая цель у музыки, есть ли она вообще? Для чего она нужна? Что происходит, когда вся страна поет одну песню, и эта песня – твоя?

Остановиться снимать док очень сложно, но сам жанр позволяет этого не делать, ты имеешь полное право – и даже должен – снимать до последнего, вплоть до премьеры фильма. Нужно снимать, как ты идешь на премьеру фильма, и в этот же фильм это вставлять в конце, онлайн, здесь и сейчас, до последнего. Это ведь документ, твой фильм вышел! Ты работал над ним долго, он родился, и это обязательно нужно задокументировать. И вот мы вчера попробовали имитировать это на премьере художественного кино «Всё, что тебя касается». Я остановился перед сценой кинотеатра с камерой, мы с режиссером сказали друг другу: «С премьерой!», и дальше мимо прошла вся съемочная группа, очень большая команда. Все улыбались, желали удачи, и потом я сам тоже поднялся на сцену. Это спонтанно получилось, я не хотел первым выходить, решил лучше закрыть эту демонстрацию. Это ведь премьера? Премьера. Но зритель, когда будет смотреть документальный фильм, не будет знать, что именно это за премьера. Если только тут сейчас не прочитает. А так мы ему не скажем! Потом он сам поймет. Пошутим так.

За три года, что мы снимаем док, это уже вторая премьера художественного фильма. Первый был с Женей Григорьевым, режиссером нашего документального. Он снял художественный – «Сломя голову» – и пригласил меня сыграть маленькую роль и поработать композитором. Фильм тоже еще не вышел, там с прокатом вопрос, потому что авторское кино может долго где‐то болтаться, не попадать в сетку кинотеатров. Еще рекламировать надо фильм, это важно. Сложный процесс!

Документальный фильм про группу «Звери» мы собирались выпустить осенью 2024 года, потом весной 2025-го, потом поняли, что не успеваем. Решили отложить на осень, а вот сейчас, когда пришла весна, мы понимаем, что и осенью его не выпустим. В кинопроизводстве есть такое время буферное, когда ты должен параллельно делать сам фильм и еще трейлер, чтобы презентовать его на фестивалях и прокатчикам в кинотеатры. Есть такие питчинги, когда приходят владельцы кинотеатров и смотрят трейлеры фильмов, которые им предлагают на следующий год. Если что понравилось, они их закупают. Такая вот ярмарка. То же самое с документальным кино, поэтому нам нужно сделать трейлер и заявлять его везде – от фестивалей до онлайн-платформ, – чтобы выбрать, кому отдавать.

Снято у нас сейчас очень много материала, около четырехсот часов, и теперь главное этот жемчуг вылавливать весь из раковин, шуршать. Выбирать, что войдет в фильм, очень трудно, но у режиссера есть большая доска, и там расписаны все снятые сцены, основные сюжеты. Он собирает все большими жирными кусками, а потом начинает обтесывать. Вот, например, висит бумажечка-напоминалка – это мы поехали в Питер писать альбом «На синем трамвае». Потом поездка в Таганрог, гастроли, разговор с группой, размышления вслух, беседа с кем‐то еще. Синие истории в кино не войдут, вычистим, это никому не нужно. Но это тоже жизнь… Напряга не было, что тебя снимают постоянно, мы привыкли к камере как к части происходящего. Жизнь не спрятать, все видно, играть ничего не нужно. Человеку тяжело скрыться в мелочах, он весь как на ладони, проявляется в самых простых вещах – в разговоре ни о чем, простых движениях, действиях бытовых. Сразу видно, кто он такой.

Документальный фильм – это красота. Есть особенно удачные моменты, которые остались на пленке. Например, когда мы в Таганроге запускали огромный поплавок. Решили сделать такой арт-объект для горожан. Наметили запуск на один день, но у меня тогда не было сил. Я себя чувствовал очень плохо. А все уже готовы были, привезли на берег поплавок. Ребята из группы меня будят: «Рома, пойдем, пора поплавок запускать в воду!» А там дождь, погода пасмурная, октябрь, пять утра, мне плохо, и я говорю: «Не, я не пойду никуда. Идите сами, куда хотите, я не встану!» Они: «Как так, Рома? Мы же снимаем, всё привезли уже!» А я им: «Не, я вас подготовил, теперь дальше без меня». А режиссер наш, Женя, на радостях выпил уже, он же думал, что мы сейчас запустим поплавок, и как бы всё, можно будет сразу отметить. Поплавок не поплыл, а Женя уже выпил.

В общем, в назначенный день мы не смогли его запустить, и слава богу! Потому что на следующее утро была такая красивая погода, я был просто счастлив! Думал: «Как классно, что мне вчера было плохо». Я впервые радовался, что мне было плохо, потому что на следующий день кадр получился просто волшебный. Я в гидрокостюме заходил в воду, чтобы установить этот поплавок. От берега далеко отошел, но Таганрогский залив весь мелкий, по грудь, а когда отлив, так и вообще по колено. Прохладно было, гладь воды ровная, зеркало-тарелочка. Накануне было сыро, некрасиво, серо, а тут прямо солнце вставало, рассвет, как в пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». И я был очень рад, потому что по кадру это было превосходно! Это если по картинке говорить, а по содержанию были тоже свои удачи.

Я рад, что мы сняли, как записывали альбом «На синем трамвае» в Питере, это было очень весело. Если этого не показать, никто вообще не поймет, что такое студия, потому что объяснить это на пальцах крайне тяжело. Нужно видеть, как происходит процесс записи, что это не просто микрофон, колонка, железка, барабан, и ты все пишешь в какой‐то компьютер. Это не так. Это большая сложная история, и главное, чем отличаются студии друг от друга, – это звукорежиссеры. Поэтому, когда люди едут куда‐то за тридевять земель писаться, они едут не к железкам модным, а к человеку, саунд-продюсеру. Аппаратура везде примерно одинаковая, у кого‐то чуть дешевле, у кого‐то дороже. Это как с фотоаппаратами – не важно, насколько навороченный он у тебя, важно, что ты в него видишь. Поэтому без разницы, сколько стоит твой микрофон – сто долларов или десять тысяч долларов, главное, что ты в него поешь, о чем ты говоришь.

Вот этот микрофон стоит сто пятьдесят долларов. Им можно вот так делать. (Роняет микрофон на пол.) Потому что это Shure-58. (Снова роняет.) Самая неубиваемая модель микрофона. (Снова роняет.) Все концерты рокерские играются с такими микрофонами. Их можно ронять – им все равно. (Опять роняет.) Им реально похер. Можно в такой Шур петь в студии, что и делают бедные андеграундные группы, рок-поп и рэперы. А можно петь в большой, дорогой, ламповый микрофон – да, у него посочнее звук, да, у него качество записи гораздо лучше, диапазон, тембрально все слышно, но вот в чем штука: люди, когда слушают потом эту музыку, сжатую в своих наушниках и телефонах, никогда не услышат разницы. Вот это обидно и несправедливо. Ты пишешь в микрофон за десятку тысяч долларов, снимаешь крутую студию, у тебя железки дорогущие, качество звука просто фееричное, а потом iTunes затачивает звук так, что получается одинаковое мыло. И неважно, получается, что ты слушаешь и как это записывали. Вот жопа, на мой взгляд!

Все стриминги сжимают звук. Есть такой формат wav, можно в нем слушать, сейчас многие даже на Яндекс размещают в хорошем качестве записи. Мне кажется, на это появляется спрос, потому что люди устали уже от мыла, и пошло какое‐то развитие в обратную сторону. Слава богу, наследство осталось виниловое, это классный носитель, и еще непонятно, что экологичнее: виниловая пластинка или ваш цифровой стриминг, который поглощает очень много энергии. Мне кажется, стриминг вреднее, чем пластинка, выпущенная один раз, которая потом служит тебе десятилетиями, если ты хорошо с ней обходишься. Я люблю слушать музыку на виниловых пластинках спокойно. Это же безумие, что в интернете сейчас мало кто уже слушает песни целиком, только отрывки в рилсах, часто даже не зная, откуда они. Я бы не хотел, чтобы люди гоняли мой отрывок, а саму песню никогда в жизни бы и не узнали. Это ведь жуть, прям как в сериале «Черное зеркало».

Все долго упрощалось, дошло до предела, до точки. У Кандинского есть фраза: «Царство точки беспредельно». Из точки все разрастается, и в нее же все сжимается. Это начало сингулярности и конец ее. Это как кот Шрёдингера: он и живой, и мертвый одновременно. Дойдя до точки, люди сейчас начали усложнять. Мы уперлись, иначе дальше уже будет просто шлак сыпаться в уши. Все сократилось до секунд уже – все ролики, смешные и несмешные, клипы, музыка, танец. Все сжалось, как энергия перед взрывом: еще чуть-чуть и ничего не останется. Хотелось бы, чтобы в клочья разорвало уже к чертовой матери все. Чтобы что‐то появилось новое, давайте куда‐нибудь уже перескочим.

Раньше, в середине ХХ века, Джон Леннон думал, что музыка изменит мир. У них тогда была эта идея, надежда. Сейчас этого уже нет. Давайте все разрушим, что‐нибудь новое придумаем, как русские авангардисты первой волны. Они отменили все. Сказали: «Мы все поняли, мы знаем про Рубенса все, идите с ним в жопу, мы будем делать по-своему». Они здорово преуспели в этом. Это был некий апогей, когда искусство взяло на себя всю ответственность за воспитание, мировоззрение и вектор развития человечества. Но долго это не удержалось, потому что человек по природе своей с изъянами. Все наши пороки и мешают утопии стать реальностью. При этом человек без изъянов уже и неинтересен, потому что он нереален – это уже Бог.

В наши дни, мне кажется, все потеряно, и искусство тоже. Есть у меня такое ощущение от современности, что раньше люди все время работали и никогда не отдыхали, а тут им дали возможность отдохнуть, и все сразу стали детьми безмозглыми. Как будто никто никогда и не был взрослым. Легли на диван, уперлись в телефоны и заказали доставку еды. Уровень жизни стал настолько проще и комфортнее, что даже из своей норки выходить не нужно. Человек доволен жизнью, весь мир у него на ладони, и при этом его хата с краю – он ни за что не готов отвечать. Поэтому и искусство уже бессильно – как оно может управлять и влиять? Никак, всё. Процветает только потребление. Время высвобождается, но его не тратят на творчество, потому что это тяжело. Время тратят на то, что быстро, легко, удобно, весело, вкусно, задорно. Думать и делать уже никому не хочется, даже молодым. «Чего вы от меня хотите? Я простой парень, хочу развлекаться и тусить с девочками, идите в жопу со своим миром, своими художниками, философами, не грузите меня. Я хочу только есть, трахаться, смотреть „Тик Ток“, это весело!» И я с этим согласен, это весело, блин! Особенно в их возрасте. Иными словами, если бы я родился на тридцать лет позже, не было бы никакого Ромы Зверя. Я бы сейчас стримил где‐то, развлекался и смотрел рилсы.

Сейчас во всем мире кризис музыкальный, музыка в тяжелом положении. Приехала она в свои заданные точки, причем давно, и ничего не придумывается нового. Все направления исчерпаны. Сколько величайшая группа The Beatles дала музыке, разным стилям, от металла до поп-музыки, но даже оттуда уже все, что выросло, давно отцвело и осыпалось. Это как нельзя бесконечно ускорять ритм, он однажды просто исчезнет, превратится в ровную полосу – пи-и-и-и… Это уже сигнал, чтобы остановиться.

Я не знаю, можно ли как‐то кардинально изменить образ рок-группы. Но вот играли же ритм-секции и гитары, это был рок, а потом раз – и появился Джек Уайт, который тот же кантри играет, только без бас-гитары. И все думают: «О-о-о-о, это прикольно, новое!» Но на самом деле это тоже старое. А потом уже за ним пошли все – Royal Blood, мол, мы можем вдвоем играть, барабанщик и басист, который дублирует электрогитару. Или Keane: они убрали гитару вообще, и клавишник ее заменил; они на электронном рояле ставят примочку овердрайв, и у них как будто перегруженная гитара играет. Даже уже второй, новый Led Zeppelin появился – Greta Van Fleet, и это ужасно.

Американская культура – это вообще отдельная история, там правит доллар. Они умеют веселить народ. У нас же нет культуры массовой поп-индустрии, в этом наше большое отличие. У нас либо очень серьезное, академическое, высокое искусство, как балет, на который нужно всю жизнь положить, либо другая крайность – поп-шлак, балаган и цыгане. А вот чего‐то между нам как будто бы не ухватить. Мы к другому привыкли. При этом мировая культура смешивается, сегодня одинаковые дудочки можно услышать и на альбоме Леди Гаги, и у какого‐нибудь казахского диджея. Все потому, что есть общие программы, музыкальные редакторы, где ты можешь использовать струнные, гитары, барабаны, биты, все уже семплами записано – в миноре, мажоре, кварты, квинты, все формы, фразы, отрезки. Просто бери и лепи по аккордам любую песню.

Это культура МС, рэперов, они первыми начали брать старые биты из диско и фанка 60–70-х годов и сэмплировать их, на чем потом строилось много новой музыки. Те же The Prodigy очень много использовали сэмплов из диско и фанка, там целый список. Это старая практика, прикольная и интересная, и ее корни растут из бедноты. У тебя нет денег записать свой бит на барабанах в студии, ты берешь готовый отрезочек, склеиваешь его, чистишь, и – оп! – у тебя уже свой биточек есть, под него можешь и начитать что‐то. Так и конструируешь из чужого свое. Мы с Войтинским именно так и делали в самом начале, когда еще не было группы «Звери». Мы наняли сессионного барабанщика и записали с ним две песни – «Просто такая сильная любовь» и «Южная ночь» а потом вырезали бочку, малый барабан, хэт и тарелочки какие‐то. Из этого всего мы клеили барабанные партии еще для двух песен, не помню уже каких. Это как из одних и тех же бусин разные фенечки плести.

Сегодня я гораздо свободнее в творчестве. Я могу позволить себе роскошь говорить о том, что для меня важно, как хочу и когда мне это кажется уместным. «Фолк» – это первый альбом группы «Звери», который родился в абсолютно новом порядке. Обычно у нас пишутся песни сначала, а потом, когда набирается их штук пятнадцать, ты смотришь – ага, пора сделать альбом. Подбираешь песни, которые могут объединиться по настроению, краскам, всей истории. Складываешь их поштучно в одну корзинку, как сборник рассказов. И только после этого я придумывал название альбома, по какой‐то песне или фразе, лейтмотиву, общему шампуру, на котором можно сделать весь этот люля-кебаб. Но «Фолк» появился наоборот – сначала было слово, идея.

Название альбома появилось раньше, чем песни. Я Бондареву сказал: «Витя, у меня есть вот такая идея: назвать альбом „Фолк“ и собрать туда песни, которые мы напишем с тобой». Я ему объяснил концепцию. Фолк – это же народная музыка, а она всегда разная: классическая народная, дворовая, деревенская, эстрадно-народная или вообще американское кантри 40-х годов. Фолк-джаз, фолк-рок, модерн-фолк – миллион жанров, которые связаны именно с фольклором. Мы с Витей сели писать песни и просто засунули в этот альбом все, что в своем мире представляем фолком. Это первый такой опыт, и он сработал, хорошо сработал, на мой взгляд. Оказалось, что это интересно людям, они тепло отреагировали. Это пример того, когда ты уже думаешь: «Не могу, не хочу!», а оно вдруг – раз! – и через другое состояние выходит. Здесь получилось через ностальгию, мыслишки о прошлом. На обложке «Фолка» – моя бабушка Муся, Маруся, жена того самого дедушки Бори с топором. Она, я помню, была очень певучей. Всегда пела на застольях что‐то народное, фольклорное. На фото она держит на руках мою маму, это они в Горловке, 1955 год.