У меня есть теща, и мы ее воспитываем. Все двадцать лет, что мы знакомы. Окультуриваем как можем. Она в чем‐то большая молодец – и книги читает, и на балет ходит, а о чем‐то ей приходится постоянно напоминать – например, что не надо агрессивно к чему‐то относиться. Если ты не разбираешься в чем‐то, не надо говорить, что это отстой. Мы как с ребенком с ней иногда. Это старшее поколение, они если что пропустили, то закрываются и говорят: «Мне этого не надо, я этого не понимаю, мне это ваше неинтересно, отстаньте все от меня и выключите это говно наконец». Так что у нас год за годом идет серьезнейшая работа!

Мы все читаем и слушаем, чтобы найти отражение себя. Если мы не видим себя в этой музыке, стихотворении, кино, книге, нам становится неинтересно. Есть, конечно, еще искусственные способы лоббирования, ротация – если тебе двадцать раз в день ставят одну и ту же мелодию, то видишь ты в ней себя или нет, все равно начнешь ее напевать. А что‐то сразу само залетает. Это попадание в массу и показывает, какие мы, люди.

Большинство не думают о вечном, глобальном, сложном. Им это просто не нужно, живут себе и живут. Не ищут ответы на философские вопросы, не разгадывают символы и метафоры. Не потому что народ тупой, а потому что живет он в простом, быстром мире, где потребляется простое, быстрое искусство, которое легко доступно. А параллельно существует элитарное искусство – балет, опера, – и его понимают далеко не все. Нужно, чтобы ты слушал это в детстве или пусть позднее, но к этому привык, научился понимать, чтобы кто‐то тебе привил эту культуру. А когда у тебя мама, извините, ткачиха, а папа – токарь, откуда ты услышишь оперу или увидишь балет? А ткачей, водителей, токарей, строителей и продавцов гораздо больше, чем певцов, танцоров и композиторов.

Балет и опера – это для избранных и богатых, что сразу отсеивает девяносто пять процентов народа. Всё. Артистов, которые хорошо могут выступать, тоже мало. У меня младшая дочь занимается балетом, и это очень тяжело, я вижу. Это жуткий труд: чтобы просто красиво встать на ногу, повернуться, нужно часами заниматься растяжкой. Это только кажется – ну балет, ну что они там, ноги задирают и все. Но это правда очень тяжелый труд, не каждый выдерживает. Плюс еще очень мало школ, где есть хорошие учителя. При этом залы в театрах забиты, но билет ты купишь только за большие деньги. Нет денег – это искусство не для тебя. Будешь биться, блин, за этого «Щелкунчика» на Новый год, чтобы просто побывать в Большом театре – это искусственный ажиотаж на один спектакль. Билет стоит пятьдесят тысяч, и все хотят пойти: это статус, традиция, обязательно надо выложить фотки – «Вот, я был на „Щелкунчике“ в Большом», все, отметился.

Живопись и музыка быстрее всего доходят до человека, у них очень низкий порог восприятия, в отличие от литературы и театрального искусства, которые требуют концентрации, внимания, времени, чтобы погрузиться. Я думаю, что картины и песни человек может воспринимать без подготовки. Он сам определит, готов ли к этому, например к современной агрессивной живописи, которая разрушает вообще все. Просто подходишь к картине и – о, блин, я тут ничего не понимаю. Все, иди дальше. Это называется скоростью обратной реакции на произведение. Больше ничего такого нет, только живопись и музыка. Даже архитектуру и скульптуру ты должен обойти, там и сям посмотреть, а что там внутри, а что с другой стороны. Тут Венера, а сзади, может, у нее хвост или копыта, тогда сразу смысл другой. А музыка сразу открыта всем, ты слышишь голос, три-четыре звука и сразу можешь понять, нравится ли тебе это или «Фу, выключи это говно дискотечное». Есть, конечно, сложные произведения, симфонии, там нужно дослушивать до конца, но все равно смысл понятен, звук в тебя сразу проникает и погружает в определенное состояние.

Мы получаем от искусства примерно одинаковые эмоции, от любого его вида. Я разве каких‐то других не знаю эмоций? Они ограниченны: радость, грусть, злость, обида, тревога. Это как ноты, как краски – их немного, они смешиваются и дают что‐то еще. Но база одна: красный – страсть, зеленый – спокойствие, желтый – шизофрения немного, синий – холод, зима, минус. Больше нет других инструментов. Можно перевернуть, конечно, музыку, вон уже и математикой, цифрами записывали ее, все делали. Но если я не знаком с шотландским фолком 1830 года, он мне и нафиг не нужен, потому что я слышал те же ноты у Боба Дилана.

С литературой точно так же. Нет тех историй и проблем, которых мы бы еще не знали. Нет таких писателей, которые бы мне встретились, и я бы упал в экстазе. Не верю, что они существуют. Мы все уже знаем, это кажется только, что мы ничего не понимаем о жизни, а вот есть где‐то умный писатель, который своей книгой нам глаза откроет. Писатель этот мне может дать что‐то, чего нет в музыке или живописи? Не думаю. Так что я лучше получу то же самое в другом виде искусства и пойду дальше. Два великих драматурга у нас есть – Чехов и Шекспир. Мне нравятся их пьесы, я лучше не читал и не видел.

То, что мы видим в искусстве, это и есть наша реальность, из чего мы все состоим. Из всех этих произведений, музыки, литературы, живописи, это все мы и есть. Просто каждый выбирает для себя тот вид искусства, в котором ему эти эмоции понятнее. Я лично воспринимаю через звук и визуально. Песня – это короткий формат, три-пять минут, это не месяц на книгу. Я очень люблю кино, фотографию, живопись – для меня это очень быстрый обмен и наполнение.

Картины лично я коллекционирую для удовольствия. Я никогда не куплю картину, которая мне не нравится, даже если она представляет художественную ценность. Есть люди, которые инвестируют в искусство и собирают все, что потом можно будет продать, а я из другого разряда коллекционер – собираю только то, что люблю, считаю для себя важным, красивым. Во многие музеи мира я ехал специально, чтобы посмотреть работы великих художников. Все мне надо было увидеть своими глазами, начиная от импрессионистов в музее Орсе в Париже и заканчивая… а пока вообще не заканчивая. По-настоящему великих произведений в мире не так много, если были бы еще, мы бы о них знали. Этого не спрятать. У Микеланджело скульптуры все разбросаны по разным музеям, больше всего в Риме, во Флоренции, что‐то есть в Бельгии, в Штатах. У меня не было определенного желания, типа хочу увидеть работу Джакометти, или Мону Лизу, или Давида. Просто в каждом музее есть что‐то удивительное. Когда ты с детства видел репродукцию, а потом видишь картину живьем, это ведь целое открытие, очень важное, уникальное, и этого больше не будет. Только один раз такое можно пережить. Это событие очень нужное. При этом я даже не могу назвать самые любимые работы, но, например, мне всегда очень радостно от встречи с Боттичелли в галерее Уффици: его «Весна»… я могу долго любоваться. Не откажусь никогда. А от какого‐нибудь де Кунинга или Фрэнсиса Бэкона я могу отказаться легко, да даже от Леонардо да Винчи – спокойно могу обойтись без него.

История создания картины – это не то, что ты сразу получаешь от работы. Это уже вторичная информация, как необязательное углубление, без которого вполне можно наслаждаться работой. Легенда может даже помешать – она открывает еще какие‐то ракурсы, помогает по-другому относиться к этой картине, мыслить, а это не нужно. Если ты хочешь – пожалуйста. Но не обязательно знать, как написана песня и о чем в ней поется на английском, чтобы любить ее и понимать. Многие вещи доходят до тебя через музыку без всякого перевода. Так же и про картины, на мой взгляд. Это классно в передаче «Что? Где? Когда?» ввернуть какой‐то интересный факт, с кого там художник это лицо срисовал, – ах ж ты хитрец какой, ах какой жук, все непросто! Это для умников и умниц.

Есть такое простое правило: если нужно объяснять, то не нужно объяснять. Это касается и моих песен. Если кому‐то непонятна моя песня, то и объяснять не надо. Если есть интересная история создания песни, тогда я могу ею поделиться. Или спрятан ребус внутри, который все рано или поздно разгадают, как в «Жозефине Павловне» например. Спросишь у соседа, забьешь в поисковике и выяснишь, кем она приходилась Чехову. Это забавно, но это не мой секрет. А есть песни, в которых ты шифруешь свои личные наблюдения, ощущения, и это невозможно никому объяснить. Как я объясню человеку, что такое «паровоз мой на веревках»? Никак. Это по-другому работает. Если песни сами не доходят до тебя, значит, тебе и не надо, не твое просто, и всё. Меня спрашивают: «А что вы там имели в виду?» Вот именно, это Я имел в виду, а вас это не должно касаться. Вам же чем‐то понравилась эта песня? Вот тогда вы мне и объясните, про что она. Ты же мне не объясняешь, за что ты любишь песню, это твои истории внутри, ты свое представляешь, я тут ни при чем.

Недавно я пришел в подкаст на Первый канал, и мне говорит ведущий, Костя Михайлов: «Рома, у меня к тебе претензия: твоя песня „Не легче“ недораскрыта, мне там чего‐то не хватило». Я говорю: «Да чувак, ты там вообще все не то себе придумал! Эта песня была написана смотри как: я иду по Ростову, гуляю с фотиком, вижу разваливающийся нахер дом, и на его стене написано: „Никому не легче“. Я это фоткаю, отсылаю Вите Бондареву: „Смотри, какое граффити офигенное!“ Он отвечает: „Да, прикольно“. И через полдня присылает мне текст „Никому не легче“. Я его редактирую, меняю куплет, пишу музыку, мы раскатываем это в песню. Всё!» И Костя такой: «О, Рома, ну ты меня расстроил». Он искренне огорчился. Но я никого не наёбывал. Просто песня от души была сделана, поэтому он и не смог отличить, личная это моя история или вот со стены списана. Он как слушатель дофантазировал там своего собственного смысла. Это живой пример: каждый ведь думает, что песня о нем, попадает именно в его чувства. А она вообще может быть о чем угодно, и часто, кстати, лучше этого не знать.

Я понимаю слушателя: я ведь говорю с ним, позволяю заглянуть в себя, приглашаю его как будто, ведь я ему пою. Я и сам, когда слушаю чужую музыку, проецирую ее на себя – я там главный герой. Поет человек про что‐то свое, что он идет, ему холодно, он любит пиво, а его нет, и девушка его бросила, а я думаю: блин, да это же я иду! Я! Так же и с книгами – это я герой! И с кино – это обо мне снимают! Мозг наш устроен так, что мы сразу становимся тем, что нам показывают, начинаем примерять: а вот таким я хотел бы быть? Не, таким не хотел бы. А вот этот правда на меня похож герой? Гадкий, но хороший, жалко его. Ты выбираешь себе героя, решаешь, кто ты в этой истории, привязываешь себя к нему, и поэтому художественное произведение так тебя трогает. Печальная лирика может вылечить тебя через грусть и тоску, неразделенные чувства, у нас ведь много таких ситуаций в жизни. Искусство помогает справиться, говорит, что не только у тебя так, но и у других, ты не переживай, ты не один.

В этом году в Музее современного искусства «Эрарта» проходит моя фотовыставка «Привиделось». Это наш второй проект с ними, первый был года четыре назад… А, нет, в 2017 году. Это же восемь лет уже прошло, твою же мать! Время летит. Тогда мы просто делали ретроспективу работ, которые у меня накопились лет за пять увлечения фотографией. Там было все подряд – черно-белая фотография аналоговая, цветная цифровая, все в жанре репортажа в основном. Это король жанра. Потом такая же выставка была в Москве, на «Красном Октябре», называлась «Моменты». Мы сделали еще фотокнигу небольшую, красивую, всего двести экземпляров, все номерные и подписанные, с любовью. И эту же выставку мы прокатили потом в Екатеринбурге, в галерее «Главный проспект». В этот раз в «Эрарте» тоже мой репортаж, но все работы в этот раз объединяет некое существо, без него вряд ли бы они могли оказаться все в одной выставке. Всего около семидесяти работ.

Когда твои фотографии висят на выставке, в этом есть некая интимность, но дозволенная, которую ты можешь себе разрешить. Люди через твою фотографию узнают тебя еще больше, ты становишься для них понятнее. Ведь фотография, ракурс – это часть тебя, ты делаешь кадр так, потому что именно так видишь. Ты вот такой. Тебе это нравится, ты бы никогда не сфоткал то, что тебе не нравится, какой в этом смысл? В этом есть некая близость, но я не против, пусть люди смотрят, получают какие‐то эмоции. Хорошие, я надеюсь. Вот некоторые фотографии я не покажу, конечно, никогда и никому! Хотя они художественно очень даже привлекательны, но их содержание не для всех.

Фотография, как сказал один из известных мастеров, начинается, когда ты сделал двадцать-тридцать тысяч фотографий. Когда ты всего уже нащелкался, начинаешь понимать, надо ли опять расчехлять камеру и зачем. У меня разные цели, чтобы фотографировать. Где‐то просто документировать, снимать репортаж. Где‐то нужно догонять кадр, где‐то ждать, чтобы к этим проводам птичка прилетела. Все зависит от идеи. Вот я купил букет красивый, принес домой – конечно, я возьму макрообъектив и сделаю крупно кусок лепестка. Вот есть у меня акулка в океане, огни встречных машин из окна гастрольного автобуса, болото с отражениями деревьев. Заброшенная церковь, технологичный город Роттердам. Чайки, которые сидят на опоре моста во Флоренции через реку Арно. Там такая вода удивительного цвета, как у Тибра в Риме – будто зеленая с молоком. У средневековых мостов были опоры зубцом, чтобы при наводнении рассекать бревна и прочую ерунду. Эти чайки, кстати, были заглавной фотографией для моей первой выставки.

У меня были и другие темы, но они на выставку не тянут, это больше интерьерная фотография, которую можно повесить дома или в галерее. Это макро, художественная фотография, там все за счет приемов. Например, пейзаж на широкий угол 2х2, распечатываешь такую фотографию и наслаждаешься. У меня есть особенно любимые кадры, на них океан: разные его виды, линии неба с водой, отражения. Раньше, до пандемии, я проводил много времени летом у океана. У нас есть небольшая дача на Тенерифе, это Канарские острова. Журналисты написали, что у меня там вилла. Мне это так понравилось! Но на самом деле никакой там виллы у меня нет, это просто небольшой домик, который скромно стоит на улице рядом с другими. Но, главное, океан там совсем близко, и я каждый вечер мог себе позволить выходить на берег и смотреть на горизонт, на скалы. Это ведь вулканический остров, поэтому там очень классно круглый год, не смотришь – зима или лето, просто приезжаешь и наслаждаешься.

Макросъемкой я снимаю все, что имеет некий рисунок, оттенок, текстуру, пластику. Все, что может быть интересно для глаза. Это может быть камень, особенно красиво выглядят минералы. Я специально даже ездил в город Апатиты, там есть классный музей минералов, и я там с фотоаппаратом провел часа четыре, фотографируя камни с разных сторон. Нужно было найти законченную композицию в кадре, интересный фрагмент камня, он ведь не везде красивый. Здесь у него торчат кристаллы, тут они грязные, некрасиво, а тут, наоборот, одно прерывается, другое начинается – они везде разные. В этом хаосе нужно найти какой‐то рисунок, идею, мысль. Поэтому я там так долго провозился. У меня есть несколько напечатанных снимков камней…

Для фотографии очень важно быть напечатанной, не в цифровом виде жить, а на бумаге. Сам я не печатаю, это некачественно будет, непрофессионально. Снимать на пленку – это да, могу, так же как на телефон или цифровую камеру. Такое правило есть: не важно, что ты фотографируешь, – важно, ЧТО ты фотографируешь. А вот печатать нужно отдавать в лабораторию, где есть хорошие принтеры, лазерные или струйные, плюс сканер для пленки с большим разрешением. А еще нужно бумагу выбрать, она же такая разная, начиная с того, что есть матовая и глянцевая, между ними много градаций, плюс акварельная, супергладкая, а можно еще акрилом сверху запечатать, и тогда у тебя появляются объем, глубина на фотографии. Очень много деталей, тонкостей, особенно в цветокоррекции, ты можешь из одной фотографии достать два абсолютно разных настроения, один и тот же цветок сделать холодным и колючим или теплым, прекрасным и притягательным. В работе с цветом у тебя миллион возможностей, это и хорошо, и плохо, потому что ты можешь закопаться совсем, как в библиотеке звука, – ты ищешь звук какого‐нибудь органа, а их бесконечно много, и все хорошие, какой выбрать? Так и здесь.

Самое сложное – это дойти до лаборатории, потому тут же главный вопрос такой: зачем ты печатаешь фотографии? Чтобы дома повесить или подарить кому‐то? Продать, может быть? Ты же понимаешь, что все фотографии не сможешь распечатать, и вот что с ними делать? Ладно, ты печатаешь семейные фотографии и бытовые, которые можно объединить в альбом и подарить детям, тут понятно. А остальные кадры? Зачем они на бумаге, если у тебя есть хранилище цифровое, соцсети, плюс еще облачный сервис с папками. Нет необходимости печатать, мы делимся просто фотками, пересылаем их друг другу.

Я устал фотографировать ни для чего. Так много уже фотографий, даже внуки мои это не разгребут никогда. А еще целый кожаный чемодан с негативами где‐то стоит – никаких шансов, что я когда‐нибудь к ним вернусь. Зачем это надо? Другое дело, когда есть цель. Вот в Нижнем Новгороде будет первая российская фото-ярмарка «Контур». Это очень классное событие, историческое, я ему очень рад. До этого у нас не было официальной ярмарки, куда можно было бы прийти, посмотреть на фотографии, выбрать, купить. И я участвую, и у меня офигительно большой стенд будет! Мы всех там просто покорим. Мне так интересно – что будут продавать? Мне интересно все: что люди будут покупать, что не будут, как видят рынок галеристы, как его воспринимают коллекционеры. Меня самого вдохновляет чужое творчество, но мне это далеко не всегда необходимо, чтобы творить самому. Я художник! А художник может обидеть каждого. Шучу.

Сейчас я все‐таки меньше фотографирую, больше рисую. Очень много занимаюсь живописью – холст, акрил. Увлекаюсь абстракцией. Пока никому не показываю, потому что все в виде экспериментов и какого‐то поиска. Это просто исследование разных техник, как будто бы часть фотографии, часть музыки отпечатываются на холсте. В современной живописи тоже есть свои технологии, которые я очень люблю. Мне интересно все, что появляется новое, интересное в изобразительном искусстве – материалы, пасты, присадки для красок. Либо медиумы, которые растворяют краску так, чтобы одна проникала в другую и растекалась. Спиртовые чернила есть, ими тоже рисуют люди. Все это позволяет получать абсолютно другой эффект. Тем более у меня много друзей художников, и мы обсуждаем материалы. Вот недавно Володя Семенский мне сказал, что появились ойл-стики, такие карандаши из масла. Масло ведь всегда было в каком виде? Жидковатое, в тюбиках. А тут карандаш-стик из затвердевшего масла, и ты можешь им делать то, чего не получится кистью – она не может сделать беспрерывный клубок твоей руки, как Пикассо, например, рисовал голубя или быка одним карандашом. Ойл-стики появились относительно недавно, и я сказал: «Володя, буду в Европе – привезу». Привез. И вот уже смотрю, у него следующая выставка. Спрашиваю: «Володя, это ты вот этими карандашами?» – «Да». Вот так искусство и материализуется.

Прикольно, когда появляется новая возможность выразить что‐то. Все уже нарисовали черный квадрат: и маслом, и акрилом, и углем, и, блин, бананами жареными, чем угодно. А тут у тебя в руках новый материал, который дает возможность сделать то же самое, но иначе. Цветок все уже рисовали, а теперь ты его изобразил новой, современной технологией. Та же надпись на заборе, но другим способом. Это же прикольно? Прикольно, я считаю, поэтому у меня так много экспериментов. Например, у меня есть холсты, на которых отпечатаны растения острова Тенерифе – листья пальмы и другие. Я сначала раскладываю на ровной поверхности разные растения, делаю из них композицию. Потом засыпаю это сухим пигментом и сверху накрываю холстом, который прокрашен белым или желтым свежим акрилом, чтобы он впитал пигмент. Сверху доской или фанерой придавливаю и притаптываю хорошенько, чтобы везде пропечатался рисунок. Несколько таких панно я привез в Москву. Они большого формата; я бы их никогда не смог сделать в московской квартире.

В Москве зато у меня есть мастерская для больших работ, а в квартире я беру маленький холст, 50х50, и сижу рисую квадратики разного цвета. Сейчас у меня цикл супрематизм, посвящение разным художникам. Например, Владимиру Немухину. Или Ольге Потаповой, ее циклу «Кристаллы». Она была женой Евгения Кропивницкого, художника и поэта. Там же репрессии были, у них сын сидел в лагерях. Она долго не рисовала, была хранительницей Лианозовской группы. А когда ей стукнуло лет пятьдесят-шестьдесят, с нее все обязанности слетели, и она начала писать. Есть у меня и просто беспредметные работы, это может быть и Лисицкий, и Малевич, и Чашник. Лучизм, лентуловщина. Это все смешанная техника. К детскому рисунку я вряд ли когда‐нибудь приду… это очень сложно. Это только великие мастера так могут. А я не художник, я просто скромный волшебник.

Самоучители я никогда не читаю, сам до всего дохожу. Вместо книги культовых фотографов я лучше возьму камеру и сам поснимаю. Или поговорю с художником, для меня это полезнее, чем статьи искусствоведов, – зачем множить чужие мнения? Просто когда мне что‐то нравится, я полностью погружаюсь в это. Мне кажется, мужчина вообще однозадачное существо, поэтому среди творцов их больше. Мужчина прост, у него нет такой логики и прагматизма, как у женщины. Он больше как ребенок, фантазер, поэтому ему легче творить. Он открыт, он беззащитнее женщины, что не отменяет его обязанностей и ответственности. Но когда мужчина по уши в творчестве, он может в одной рубашке неделю ходить, пока жена уже не подойдет и не скажет: «Все, снимай давай». Мужчине все равно, потому что он погружен в действие, в работу, у него есть цель, и он обязан добиться этой цели. Иначе он не мужик. А у женщины все наоборот: у нее нет цели одной, у нее их много – и красивое платье купить, и в музей сходить, и дети опять же, и заботы – а еще за этим посмотреть, который мужик, он же не додумается сам рубаху поменять.

Все зависит от удовольствия: если ты его получаешь от своего занятия – ты идешь дальше. Результат не так уж важен, главное процесс. Есть вещи, про которые ты сразу понимаешь, что тебе это не надо, неинтересно, не волочёшь ты, и все тогда, не стоит копаться глубоко. Это абсолютно нормально, мы же не должны все любить. Наверное, для меня есть какое‐то еще ремесло, которое меня ждет впереди, но я пока не знаю, что это. Как один художник, который жил и творил всю жизнь, чтобы под конец сказать: «Наконец‐то я научился рисовать как ребенок».