Весь рок-н-ролл начался с песен о любви. С того момента, когда слова поэтов слились с нотами, с музыкой. До этого у классической музыки была ограниченная функция – ее заказывали богатые люди, и не было понятия песни, которая объясняла бы чувства. Саша Войтинский вообще говорил, что музыки нет, ее просто не существует. Вот брачная песнь соловья – это музыка, она нужна только для того, чтобы привлекать к себе внимание птичек и размножаться. Музыку нельзя воспринимать отдельно, это только состояние, а вот песня – уже высказывание. Музыка помогает словам донести смысл, вместе с ней они все заполняют звуком. Это, конечно, великое изобретение – положить слова на музыкально-ритмический лад, сделать из стихов песню. Супероткрытие ХХ века – песня, рок-песня. Вот в песне «Дожди-пистолеты» самая главная музыка – это тот самый монолог.

Музыка – это большая кисть, очень мощная, но написать что‐то новое очень сложно. По большому счету нот всего семь, кто‐то скажет девять, но это не важно абсолютно. Все крутится одинаково: слова одни и те же, ноты одни и те же, но ЧЕЛОВЕК другой. Вот в этом и весь фокус. Это и есть чудо – одинаковые слова и ноты каждый человек сложит по-своему: и тот, кто сочиняет, и тот, кто поет, и тот, кто слушает. Поэтому так популярны каверы, даже целые кавер-шоу, куда люди приходят петь чужие песни. Ты вроде эту песню миллиард раз слышал, а тут выходит другой человек, один из, тут любого ткни – и будет все по-разному звучать. В этом чудо и заключается.

Одни слова: «Я тебя люблю». Пять нот в них получается, можно семь засунуть. Будет всего вариантов двести, как можно спеть. На самом деле ученые уже выяснили, что базовых композиций всего около тридцати – самых известных вариантов гармонии и мелодии, которые воспроизводят авторы. Точно так же ведь и с красками у художников, и со словами у писателей.

В песне «С чистого листа» как все написано, так оно и есть. «Я всегда сжигал наброски, чтобы не спалить себя» – это о страхе показать свои слабости, желании скрыть их. «Не спалить» в смысле «не выдать», тут еще игра слов, шутка: сжигал – спалил. Не показать уязвимость свою, песня именно об этом, а еще о том, как сложно при помощи стихотворения, текста выразить свои чувства к человеку. Потому что ты ограничен словами, уже одним глаголом «люблю» – больше вариантов и нет. Другие слова уже обозначают другое: обожаю, боготворю, что там еще? Люблю. Всё. И тебе приходится при помощи этих слов выразить все те чувства, которые ты испытываешь, а это всегда очень сложно. Об этом и песня – как объяснить свою любовь к тебе, какими словами? Это всегда проблема. Это большие муки творчества, назовем так. Все слова уже использованы тысячи раз, ты и сам уже написал классные песни на эту тему, а теперь вот еще напиши, попробуй. Как? Чувства есть, а слов уже нет. И это очень тяжело, потому песня так и начинается: «С чистого листа начинай сначала». Каждый раз надо начинать заново, в этом смысл творчества. Вот теперь опять надо признаться в любви. Как это сделать?

Песня – это откровение. Это то, что должно разрывать тебя, а не просто гладить ладошкой. Песни могут направить человека, помочь ему увидеть, услышать что‐то, но вот могут ли они поменять его? Не знаю. Песни – как ворота, открытые двери в большой мир, где ты еще никогда не был. На этом их сила, равно как и живописи, театра и литературы, заканчивается, дальше уже должен ты сам шагать, решать, делать. Не садиться в кресло, чтобы смотреть на открывшуюся картину мира, любоваться типа «Я все понял», а идти дальше – там много интересного, ты главное иди. Все будет меняться, оно разное, и когда ты начинаешь чем‐то увлекаться, копаться в чем‐то, это и есть твой путь, в котором ты учишься, приобретаешь опыт, не стоишь на месте, не любуешься одной картиной. В этом движении и есть твое развитие. Ты проходишь весь этот путь, приближаешься к своей цели. Оп! Моя цель – понять, как устроен мотор, всё, я иду.

Я до сих пор не нашел никого, с кем я говорил бы на одном языке – по тексту и музыке. Поэтому я и не люблю ни дуэты, ни какие‐то совместные проекты, я избегаю этого. Мне не нравится это, потому что никто меня не понимает, все разные музыканты, абсолютно. Состав группы «Звери» подбирался годами, чтобы людей устраивало определенное положение дел. Некоторые группы играют одним составом со школы, но у нас не так. Нас можно назвать и группой «Звери», и «Рома Зверь и музыканты». Это не значит, что я бью себя кулаком в грудь и говорю, что мы прям группа The Beatles, все пишем текст и музыку. Это не так, конечно же, но на самом деле одному даже проще. У тех же The Beatles, зная их историю, было все тяжело, и протянули они недолго, хоть и так плодовито. Им очень трудно было договориться – все мощные композиторы, особенно Пол и Джон, а еще недооцененный Джордж, который просто загас на их фоне и только после распада группы отдал все, что было у него. Вот вопрос: надо ли оно мне?

Сейчас в группе ситуация, которая всем комфортна, всем подходит. Слава Зарубов, клавишник, почти с самого начала с нами. Остальные ребята не так давно, хотя, блин, тоже уже лет десять. Гера, Валя… Бас-гитарист самый молодой у нас. Всем удобно и это приятно, не хочется, чтобы в группе были официальные рабочие отношения. Они у нас дружеские, насколько это возможно. У нас в коллективе есть ряд правил, свои традиции, система. Например, если мы записываем альбом, я приношу песни, и ребята придумывают аранжировки. Концерты обсуждаем вместе, предлагаем каждый свое, с художником по свету рисуем вместе свет для концертов, все вместе делаем. Я бы назвал это дорогим удовольствием, не в смысле всех содержать как работодатель, а в том, что мы можем себе позволить многое. Я имею в виду в работе, в гастрольной жизни мы находимся в очень комфортном состоянии и среде. У нас нет тех проблем, которые бывают у многих групп, типа ссор или «Я хочу больше работать, а я хочу меньше работать». У нас есть баланс, договоренность. Просто мы осознанно выбрали для себя такой вариант.

На меня лично не надо давить ни в коем случае. В моей жизни и нет человека, который мог бы и должен был на меня давить. Я сам распределяю свои обязанности. То, чем я занимаюсь, не требует чужого контроля или ограничения по времени. Никто мне не пишет: «Роман, а где же новый альбом? А ну-ка, давно не было ваших новых песен». Я стараюсь распределяться правильно, стараюсь о себе заботиться. Знаю, что я недоедаю и недосыпаю, бывает какое‐то недооцененное состояние, будто что‐то недодал себе. Или, бывает, про райдер кто‐то скажет: «Как так, Рома, у тебя этого нет? У всех есть, а у тебя нет. Как ты обходишься?» Это обычно про фигню всякую типа белого полотенца или носков запасных. Ну нахера мне носки? Если у тебя есть в райдере носки, значит ты кто? Засранец. Даже если ты ноги промочил, у тебя почему в чемодане нет своих носков? Почему тебе кто‐то должен их бежать покупать? Это же очень личная вещь.

А бывают еще и трусы в райдере. Я в такие моменты думаю: «Блин, откуда в тебе столько этой наглости, уверенности, охуевшести? Ты ничего не сделал, ну ничего откровенно, пыль. Просто временная пыль. А ведешь себя как царь и бог». Может, потому человека и раздувает через меру, ему хочется себе самому доказать, что он крутой. Не знаю. Я просто к этому болезненно и трепетно отношусь, потому что сам не могу так. Это насколько ты тогда ущербный, что так себя ведешь? Это некая компенсация или что? Что ты пытаешься этим сказать? Или уж гулять так гулять, потому что знаешь, что через год-два тебя забудут? Может, такое время, скорость, такой понт должен быть, что вот так хочу и всё! Я тут даже не буду говорить об общих патологиях общества: оскорбить людей, которые тебя обслуживают, – это вообще дно. Это просто невоспитанность.

Ок, мы и дошли до главной темы. Вот тут люди и скажут: «Ага, ну наконец‐то, не зря книгу читал». Итак, параметры идеальных трусов Ромы Зверя: чтобы нигде не давило и не жало, это главное. Резиночка может быть неширокой, только чтобы не сдавливала нижнюю часть живота. А еще бывают резинки внизу, сужение, вот там редко давит, но всё же. Так что с трусами не так все просто, я вам скажу. Я сам‐то себе трусы купить не могу правильные, это сложно, а тут поручать кому‐то – ну уж нет. Зато делюсь тут интимными подробностями нижнего белья… Цвет я предпочитаю черный, как и вообще в одежде. Черных трусов и носков у меня больше всего, хоть это и не отменяет цветного белья. Оно есть, только один к десяти, если в процентном соотношении. Например, для белых летних брюк должны быть белые трусы. А под красные штиблеты нужны красные носки. И зеленые, и розовые, и фиолетовые – все эти носки у меня есть. Просто жизнь такая, что ты не успеваешь носить цветные вещи. И я себя иногда прям заставляю, особенно летом, менять одежду. Одежда ведь очень важна для людей. Вместе с ней ты примеряешь другое состояние, образ. Одежда, мода – это отдельный язык. Поэтому мы увлекаемся модой, а может, нас специально ею увлекают, но это уже другой вопрос – маркетинга и рабства, когда девушки гонятся за сумками, которые не достать. А так, когда просто надеваешь светлую одежду, ты и чувствуешь себя светлее. И заметнее. В черной, наоборот, сливаешься с массой.

В моем гардеробе много вещей, я редко что‐то выкидываю, и это всегда что‐то базовое, обычное. А вот красивые костюмы, от Вивьен Вествуд например, я не могу выбросить никак. Но при этом некоторые и не надевал ни разу, случая не было. Они висят годами, скучают, жалко. Но меня просто радует, что они есть. Одежда должна быть к месту, она не может менять правила игры, иначе уже кукушка поедет. Ты можешь иногда, если скучно или с похмелья, когда летом вина попил сильно, а утром стало грустно, порадовать себя нарядами, которые в нормальном состоянии ни за что бы не надел. А так ты отвлекаешься – «Господи, я выгляжу как мудак!», – зато голова уже не так сильно болит. Сейчас у меня таких похмельных утр уже нет, я так весело и задорно больше не пью, поэтому и не наряжаюсь с утра. А раньше, бывало, встаешь и – эх, надену-ка юбку! Специальные мужские юбки у меня есть. И даже колготки мужские есть, с черепами. Я модник! Есть у меня такие вещи в гардеробе, которых ни у кого не было. Не перья, конечно, как у Киркорова, поскромнее, но не хуже. Много шляп у меня, цилиндр есть, котелок. Но, увы, их я тоже не ношу. Это если ехать в Рим или Париж, фартануть, там и обстановка располагает, можешь себе позволить вырядиться. А в Москве нужно быть сумасшедшим, чтобы к себе так привлекать внимание. Мало того что ты Рома Зверь, да еще и в перьях! Это всё. Я люблю наряжаться, но мишенью быть не хочу… Можно идти в простом дождевике, а можно с большим зонтом с красивой изящной ручкой, с серебряной собачкой – у меня есть такие. Но это не в нашей культуре. В Лондоне это было бы уместно, но нельзя чужие коды просто перетащить в нашу действительность.

Раньше я носил кольца и браслеты, много. «Кольца и брасле-е-е-еты, юбки и жакеты». В молодости были фенечки, а потом я стал известным и мог себе позволить украшения от Goti, извините, а это очень дорого, но красиво, блин. У меня до сих пор есть шкатулочка, где лежат все эти цацки, но я перестал носить это все. Мешает. Отвлекает. Начинаю думать, как это не потерять, куда положить, когда лягу спать. Особенно когда не дома. А дома тем более – зачем? Раньше хотелось, раньше же как было? Когда ты никому не известен, хочется всеми способами себя показать, чтобы заметили. Хотите, волосы в зеленый цвет покрашу? Перья себе воткну? Блестки? Все что угодно, только увидьте меня. Это же все блестит, привлекает внимание, смотрите! У меня даже пистолет висел на шее, я как рэпер был, только лучше – украшения были очень элегантные, от хороших дизайнеров. А когда тебя увидели, уже нет в этом необходимости. Она естественным образом должна отпасть – да, это красиво, но уже не нужно, задача выполнена, спасибо. По какому‐то поводу можно чуть оттенить прикид, но не более. Вот прямо сейчас у меня написано на свитере: «Рождение, смерть», а между ними, посередине – «Что тут происходит?!»

Раньше мне было важно, что скажут про меня люди, а сейчас нет, и это с возрастом нормально. Не один философ нас учил тому, что мнение других постепенно перестает играть роль в твоих собственных оценках. В первых двух книгах я говорил, что один из самых моих больших страхов – это опозориться. Он остался, но как будто перерос в другое состояние. Раньше я владел меньшей информацией и небольшим опытом, боялся опростоволоситься, выглядеть непрофессиональным, недостойным. С возрастом ты понимаешь, что лучше иногда промолчать, чем говорить что‐либо, и самому не вестись на слова. Молчание – золото, краткость – сестра таланта. С этими лозунгами я и шагаю по жизни. Зачем говорить много? Это ведь вода, мусор, пена. Другое дело – спор, разговор должен быть богатым.

Отношения с людьми тоже могут удивить спустя годы. Иногда предают те, на кого ты и подумать не мог. Тут случается что угодно, люди непредсказуемы. Ты можешь сойти с ума реально, никто от такого не застрахован. Плюс зависть – человек вроде молчал-молчал, а потом оказался завистливой гнидой. А вот в обратную сторону, в хорошую, меня люди уже не удивят, наверное. Фарш невозможно прокрутить назад, и мясо из котлет не восстановишь. И пустяки, и большие предательства все равно будут происходить, просто с годами схема меняется, надо учиться не давать людям аванса. Интуиция уже подсказывает мне быть потрезвее в доверии к людям. Я же всегда думал о других, как о себе, и когда знакомился с новым человеком, измерял его по себе. Для меня лично это большая проблема. Я говорю с человеком откровенно, я не играю. Я сразу какой есть. Это во мне осталось, но опыт уже мне говорит: «Ром, ты поаккуратней, ты же знаешь, что бывает всякое».

Потихонечку я научился делать и наоборот – изначально думать о человеке хуже. И тогда в ноль выходит! Я просто не задираю планку, не позволяю себе слишком доверять. Я иной раз специально говорю себе: «Ух, это вот говно человек, стопудово». А потом смотрю – вроде нет, и сразу так хорошо становится. То есть если он правда окажется говном, я просто не испытаю очередного разочарования, а если хорошим, то я еще и в плюсе. При этом раньше, да и сейчас могу с человеком сразу быть открытым, ничего не таить, общаться как с другом, не лицемерить, интриги подковерные не плести. Я этого всего не умею, поэтому, когда люди со мной так поступают, меня это очень сильно расстраивает. Я же думал, что он как я, а оказалось – нет. Поэтому теперь уже, когда новые люди появляются, я просто даю им время раскрыться, а потом уже делаю выводы. Заранее всех хорошими я уже не считаю. Это как будто я надел защитную линзу, хоть какой‐то фильтр, чтобы себя сберечь. Невозможно иначе.

Человек с годами черствеет, я вообще не люблю людей, я мизантроп. Так было не всегда. В молодости, когда я писал песни про бабочки-цветочки, как мы будем с тобой бегать по полям, хипповал, я относился по-другому к людям: больше было доверия, веры в человеческое, в доброту, альтруизм, безвозмездность всего происходящего – жизни, любви, красоты. Теперь я понял, что да, такие люди действительно есть, но как же их мало! Я уже теперь не идеалист, как думал раньше. Скорее перфекционист. Я очень упрямый, у меня есть принципы, которые всегда со мной. Даже если я понимаю: «Блин, Рома, ну это же не так важно, тут ведь можно найти компромисс», я все равно рогами упираюсь. Я люблю, чтобы дело было сделано хорошо до конца, четко, точно и по-моему. Поэтому я бодаюсь и с кинематографистами, и с музыкантами, когда мы делаем что‐то общее, но их потолок хорошего упирается в мой уровень среднего.

Слову «нет» я учусь до сих пор. Раньше мне совсем сложно было отказывать, а с годами жизнь бьет тебя, снова и снова, и ты учишься. Исходя из количества ударов, твое «нет» становится тверже. Сложно сказать, на что я чаще опираюсь в своем выборе по жизни – на интуицию или здравый смысл. Иногда поздно понимаю, что нужно было все‐таки себя послушать, зря не поверил интуиции, она редко подводит. Она дает сигнал – подумай, подожди! Закрадывается что‐то, а ты отмахиваешься – да ладно, мне померещилось. А оно не померещилось, оно родилось. Если эта мысль появилась в голове, она что‐то значит, это не просто так. Самое сложное – отличить здоровую логику от каких‐то нарушений, можно легко запутаться и заблудиться в этом. Еще не надо забывать про «Я», оно всегда работает, хочет себя защитить и оправдать. Эгоизм, страх – они тоже управляют нами. Сам я часто пропускаю внутренний голос мимо ушей, а потом думаю: «Блин, Рома, ну ты же задумался, почему не доверился себе?» Сейчас чаще уже просто опыт срабатывает: мол, ага, это уже бывало, примерно вот так, и сейчас тот же самый алгоритм.

Не могу сказать точно, стал ли я с возрастом равнодушнее и злее. Это качели, и меня, как и всех, мотает. Не понимаю. С одной стороны, я знаю, за что злюсь, и вроде правильно делаю. А с другой стороны, смотрю на себя и думаю: ну и что ты, что тебе от этой злости? Злость же разрушает. Она не помогает. Людей вообще сложно изменить, их надо принимать, но все‐таки бороться с какими‐то недостатками. Не сдаваться. Я и сам готов меняться. Главное, чтобы изменения шли через любовь, без нее никак не получится. Без любви все просто издевательство. Единственное, что точно нельзя изменить, – это прошлое. Не надо думать, что оно могло быть лучше – не могло, оно уже случилось. Прошлое – это путь; если ты останавливаешься и анализируешь его, то в этот момент не живешь, не двигаешься. У всех это происходит по-разному: кто‐то вспомнил прошлое, всплакнул и опрокинул стакан с другом, кто‐то сидит и книгу пишет, как он в яму упал в девять лет и травму получил, а кто‐то всю жизнь поет о разбитом сердце своем.

Насчет той моей истории со Светой из Новороссийска – прошло время и уже понятно, что это не так уж важно сейчас. Это было так давно, совсем в другой жизни. Думать о ней – все равно что жалеть, что тебе уже не восемнадцать лет. Поэтому дело здесь не в том, отрастил я себе панцирь или нет, а в том, что та жизнь давно прошла, и разбираться, почему в ней так случилось, бессмысленно. Но, с другой стороны, именно из-за того, что ты не понимаешь, почему так произошло, это лежит вопросом внутри. Не могу сказать, что я прям переживаю из-за этой истории, вспоминаю, пытаюсь найти ответы, представить, как могло бы быть. Я принял это. И даже рад этому, как и всему другому, что произошло со мной. Ведь могло быть еще хуже, все мы в определенном возрасте проходим разные большие эмоциональные испытания. И первая любовь, первые предательства – это очень мощные вещи, которые запоминаются и остаются с нами до конца наших дней. Как мы относимся к ним, уже другой вопрос. Я отношусь спокойно. Было и было. Это опыт. И он со мной. Благодаря этой истории появилась песня «Дожди-пистолеты», это большой плюс.

Некоторые люди не справляются с испытаниями. Многие вообще суицидом заканчивают или боль с ними остается надолго, они травматично из нее выходят. У меня еще все достаточно лайтово произошло, ничего фатального. Меня это не сломало, и да, я до сих пор романтичный и вдохновенный юноша! Возможно, я даже рад, что все так произошло у нас со Светой, потому что это было мощным пинком последним: пора, Рома, тебе уже уехать из Таганрога. Это была юношеская красивая история, я писал девушке романтические письма, садился в ночной поезд и ехал к ней, хотя мне уже не шестнадцать лет‐то было, я был взрослым опытным мальчиком, двадцать один год.

Я даже не могу сказать, что эти чувства действительно были такими большими. Может, мне просто так хотелось? И я сам себе придумал важность, нужность, необратимость этой любви, чуть-чуть создал себе такую красивую историю, чтобы мне было за что самого себя пожалеть, чтобы была драма, конфликт. Я не знаю. Но если не та история, тогда что в моей жизни, в молодости, было самым запоминающимся? Больше ничего. Значит, это.

У меня классная жизнь. Я вкусил всё, что можно. Всё есть, всё по силам. Просто со временем всё это становится уже не так нужно. В этом‐то и трагедия человека, когда по молодости ему нужно одно, он этого добивается всеми силами, а в старости выясняется, что это не так уж и важно. Если бы молодость знала, а старость могла… В начале ты думаешь, что ты очень важен, а в конце понимаешь, что вовсе и нет. С чужих слов в это не поверить, только свой опыт учит. Мы ведь все проходим путь, и в нем заключается весь смысл. Меняются идеалы, вера. А без пути это невозможно понять, каждый свое должен пройти.

Так получается, что автобиографию я выпускаю раз в десять лет. Еще через десять лет мне уже будет много… под шестьдесят. Что же я буду делать? Я буду петь песни, обязательно, без этого никуда. Может, буду рисовать. Фотографировать буду, но очень мало, потому что уже я потерял интерес к этому, разочаровался. Рыбачить перестал, но лет через десять, может, снова начну. Всё же волнами приходит и уходит. Музыка мне не наскучила, потому что она незаменимый механизм, на нем все и стоит. «Звери» занимают процентов тридцать от меня, точно не больше половины. Так всегда примерно и было.

Я бы хотел себя представить не пишущим песни, теоретически. В какую сторону меня тогда потянет, интересно? Но так не будет, наверное. Я пока не остановлюсь. Я не мечтаю о том времени, когда смогу сесть в шезлонге и вытянуть ножки на пенсии. Это ж помереть сразу можно! Мне хочется одного, а как случится, угадать нельзя. Но в этом и есть вся прелесть – тебе неизвестно, как оно будет и будет ли вообще. Может быть очень плохо, а ведь может и невероятно хорошо. Оттого, что ты не знаешь, надежда на хорошее тебя радует. Это и есть та самая морковка, с которой надо шагать вперед.