Яприехал в первый раз в Москву в 2000 году и даже не знал, что у метро может быть два выхода. Стою на «Спортивной», у «Лужников» тогда был рынок. Челноки продавали там шмотки из Турции в больших клетчатых баулах. Сюда и моя мама приезжала на автобусе, покупала вещи и продавала их потом на рынке в Таганроге. Сейчас в магазинах 500 % накрутка, а тогда могла быть и тысяча – все хотели выглядеть модно. Шарфики какие‐то, костюмы спортивные, где в слове Adidas одна буква была наоборот написана – Adibas. Так ведь и до сих пор делают. Мы когда‐то с Мариной хотели сделать свою первую коллекцию одежды, еще не «Звери» мерч, а намек на капсульную коллекцию, как сейчас это называют. И вот Марина в Турции заказывала ткани и видела там название марки Dolce&Gabbana – «Да-адан и Га-аган». Это было давно, но до сих пор можно купить там эти бренды в турецком варианте.

Сейчас у меня с Москвой нормальные отношения. Когда давно живешь в городе, участвуешь в его жизни, ты уже имеешь право его любить и ненавидеть. Бесит Москва своим квартирным вопросом, но так всегда было. Много приезжих, которые испортили москвичей. Я вот недавно в Африке был и видел, как вдоль дороги одного заповедника живут племена масаи. Так вот там, где бывает много туристов, они очень испорченные люди. Алчные, очень хамски к тебе относятся, ничего для тебя не делают, впаривают шлак за безумные деньги, очень неприветливо, просто на отвали. И я подумал: раньше приезжал туда белый человек и выменивал у туземцев золото на какие‐то бусины и безделушки. А сейчас наоборот – приезжает белый человек, отдает кучу денег, часы свои может снять, и покупает себе бестолковые фенечки из бисера за безумные деньги. Всё наоборот перевернулось, смешно. А там, где не проходил белый человек, они по-прежнему нормально живут, без этих рыночных отношений. Точно так же происходит и с Москвой.

Клоповник на Хабаровской, мой первый московский адрес, никуда не делся, он, скорее всего, там и есть в том же виде. Второй мой дом был на Преображенской площади. Еще я немного возле Первомайской перекантовался, потом была Таганка, была еще жуткая квартира на первом этаже на Старом Арбате, откуда мы быстро сбежали. Дальше были Плющиха, Пречистенка, еще пара мест, и прямо сейчас я тоже ищу новую квартиру, потому что в старой уже не так нравится жить. Хочется поспокойнее район, поуютнее. Но в Москве очень сложно найти жилье, покупать – цена завышена, а снимать – хозяева так избалованы спросом, что это кошмар. Мы пока так ничего и не можем себе найти.

У меня есть призрачная мечта купить какой‐то дом. Уже лет пять. И я не покупаю, потому что понимаю: это бессмысленно. Я почему‐то все время об этом думаю… Видимо, у меня не устроен вопрос с жилплощадью, какая‐то важная часть жизни пустует, и мне хочется это как‐то решить. Я думаю о каком‐то месте, а о каком именно, даже не знаю, потому что все время смотрю разные города и страны. Я понимаю, что это может быть просто какой‐то мой способ релакса, надежды, мечты… Хотя вроде это не мечта, ведь мечта – это когда ты не можешь, но хочешь. А тут ты можешь, но, получается, не хочешь или не понимаешь, что именно. Сложный вопрос, и все время находишься в каком‐то выборе – о, может, вот это? Да нет, зачем… А вот если так? А зачем, такое же похожее у тебя было или есть. Видимо, не сварилось еще что‐то внутри у меня; оно варится, но пока не готово, поэтому и непонятно, куда это девать.

Я люблю в Москве Пречистенскую набережную, от Крымского моста в сторону храма Христа Спасителя, а напротив Третьяковская галерея и парк «Музеон». Если подниматься вверх, там есть старенькие переулочки, правда, при Лужкове все перерыли, но там действительно уже была разруха и развалины. Понастроили теперь элитного жилья, в котором никто не живет, но место там хорошее. И вот ты идешь от набережной вверх до Остоженки, дальше на Пречистенку и потом по переулкам выходишь к Старому Арбату. Я еще люблю Гоголевский бульвар и Волхонку, где Пушкинский музей, – просто там очень приятно ходить пешком. Приходишь на остров «Красный Октябрь», и ты уже в Замоскворечье. Есть простор, чтобы пройтись спокойно, что для Москвы редкость, и мне нравится этот обзор, где глаз может отдыхать, видеть далекий большой горизонт. Перспектива там большая – на Кремль. Вот она, вся Москва-а-а! Мне нравится это место, там много воздуха. В других районах все сильно зажато домами, причем разными. Прикол Москвы в том, что она все время надстраивает что‐то свое – каждая эпоха, каждое поколение, и в этом красота города, он очень динамично развивается, меняется. Это прям заметно, в этом и есть суть Москвы. Поэтому здесь всегда будет тяжело найти идеальное жилье – все слишком быстро меняется. Мы ищем для себя квартиру. Лужковские дома 2000-х уже все устарели, хотя им всего‐то двадцать пять лет. При этом смотришь какой‐нибудь домик 1905 года, и он классный.

В моем родном Таганроге есть за что глазу зацепиться, но жалко, что все разваливается. А с другой стороны, ну что ж, значит, такова судьба. Ничто не вечно, все тлен. Можно было бы еще много сохранить и на сто, и на двести лет. Климат ведь еще тоже влияет: если там никто не живет, природа это быстро разрушит. А если в Италии стоит пустой каменный дом, хоть пятьсот лет – ему ничего не сделается. Ну крыша, может, сгниет, и все, а дом выстоит… Я бы хотел оставить место, куда люди могли бы потом приходить. Только не на могилу! Шучу, конечно, это грустно… Но мне бы правда хотелось сделать в Таганроге музей какой‐то или культурный центр, куда люди могли бы прийти и что‐то новое узнать, провести хорошо время, познакомиться с разнообразным искусством. У нас страна централизованная, но даже в крупных городах есть дефицит пространств, которые что‐то людям сообщают об искусстве. Я не имею в виду краеведческий музей или частную коллекцию советских игрушек – это тоже хорошо, это история, которую нужно сохранять, но я бы хотел говорить о современном искусстве.

Мы смотрели уже помещение в Таганроге, подо что – пока непонятно, эта идея еще не сформирована. Однобоко не хочется подходить к вопросу: «Я люблю живопись, поэтому вот смотрите на мои любимые картины». Это классно, но люди‐то тут при чем? Вопрос, что людям действительно нужно – а как это определять? Как это будет воспринято публикой? Коллекция – это больше твой фан, твоя любовь, а вот что реально можно сделать, я пока не придумал. Спрос будет, я уверен, в Таганроге публика культурная, там большой Радиотехнический университет, образованные ребята и девчата. Но в городе мало всего и очень скучно – я же помню, как было раньше, когда я там жил, так вот и сейчас ничего не поменялось. Как и при Чехове, все очень похоже, только самого Антона Палыча не хватает за поворотом. И от этого грустно. И ничего с этим не поделаешь. Я-то уверен, что я там что‐то сделаю, даже если это не будет нужно людям, но сделаю обязательно.

В мире есть города, с которыми у меня особенные отношения. Это Париж, Санкт-Петербург, Рим и Амстердам. Все они вдохновляют и приносят мне удовольствие, провоцируют на какие‐то творческие элементы, кусочки, из которых потом рождаются песни. Я всегда ездил туда сам по себе, чаще в творческий отпуск – это когда берешь гитару, диктофон и проводишь в их компании несколько дней или недель. Я всегда снимал квартиру, а не отель, потому что в этом есть свой особый характер, шарм. Ты выбираешь район, обстановку и живешь среди шкафов, столов и вещей реального человека. В гостинице все безлико и одинаково, тебя встречают дежурные тапочки и халат, а в квартире ты будто обитаешь в чьей‐то другой жизни, можешь себя представить местным, попритворяться, поиграть в это. Вот я вышел из дома, спустился, нашел какой‐то магазин, где можно купить еду и вино, дальше шаг за шагом узнал свой район, потом соседний, и так постепенно весь город. Это вроде бы мелочи, но у тебя начинает по-другому работать голова, рождаются новые маршруты, новые повороты, впечатления. Плюс, когда ты один, ты можешь весь день молчать, и это очень хорошо, ОЧЕНЬ. Так проще заметить что‐то новое.

Я не чувствую себя одиноким, когда молчу или нахожусь без компании. Я специально не считал, но мне кажется, что я мог бы много времени провести просто так наедине с самим собой. Год могу, наверное, или даже два. Я не пробовал, но я бы хотел – это всё мечты. Больше месяца мне пока не удавалось одному побыть, не могу себе позволить. Иногда смотришь на истории людей, которые уезжали куда‐то очень далеко и оставались там одни, позволяли себе долгие путешествия на полгода или год, и сильно хочется тоже так! Хотя бы попробовать. Но для этого нужно какое‐то событие, цель, намерение. Пока есть только желание, и это неспроста. Значит, скорее всего, однажды я смогу это сделать.

Время самоизоляции во время пандемии COVID-19 было достаточно серьезным испытанием. До этого мы, люди, не сталкивались с подобным, чтобы всех прям взяли и посадили по домам. Это экстремальная ситуация, тяжелая, кто‐то выдержал, кто‐то нет, к сожалению. Многие семьи распались. Особого страха я внутри себя не помню, я спокойно относился, тем более когда начали вакцины делать. Хотя с прививками тоже было страшновато: кто‐то делал, кто‐то боялся, побочные эффекты могут быть, осложнение. Стремновато, никто ж не знает до конца, какой эффект будет, что вообще происходит. Но я сильно себе голову этими страхами не загружал. И так страшно жить, так еще этой паники не хватало – думал, как будет, так и будет.

В Москве устроили совсем жопу с правилами карантина, поэтому мы с женой и детьми уехали за город, успели арендовать дом в Подмосковье и жили там три месяца… или полгода… или даже год?! Я не помню, время странно шло, но мы там долго жили, больше полугода точно, пока не сняли ограничения. Загородное лето там провели, я на улице все время готовил еду на огне, мы все растолстели чуть-чуть, но было классно. Классно, потому что это что‐то новое. Обстоятельства были неприятными и страшными, но в них был один большой плюс – нечто новое, неизбежное, возможность провести несколько месяцев в другой атмосфере, никуда не спешить. Поэтому каждый день у меня был костер, сад с цветами, с разными животными. Я спасал кошку с дерева, фотографировал пчел, шмелей. Птицы летают, бадминтон с детьми, мангал. Все то, чего я никогда не смог бы себе позволить в обычной жизни, в обычном режиме. А тут такая вынужденная возможность, делать‐то больше нечего как бы. Значит, надо так пожить, и мы так и сделали. Сами мы себе такого не разрешаем, потому что делу время, а потехе час. Нельзя так много отдыхать. Нет, можно, конечно, но жалко столько времени отдавать на мангал!

«„Звери“ на карантине» родились тогда же. Все оказались заперты у себя, концертов нет, деятельность остановилась, мир на ушах. Никто не знает, что делать, а главное, когда все это закончится. Мы с группой приняли такое решение: а почему бы нам все равно не играть вместе, пусть каждый записывает свою партию, потом мы склеиваем это все, и у нас получаются наши же песни, но сыгранные в домашних условиях. Первое карантинное видео мы сняли на песню «Всё, что тебя касается», опубликовали. Выглядело прекрасно, делать было нечего, и мы решили продолжать. А потом мы увлеклись, придумали название «„Звери“ на карантине» и записали по домам целых двадцать шесть песен.

Без вынужденной ситуации я лично не могу себе представить, чтобы я переехал жить в другую страну. Если у тебя там есть цель или работа, еще ладно, а так просто идея переезжать в абсолютно другой менталитет лишена смысла и логики. Они же там католики, протестанты и вообще уже мусульмане в основном. Зачем я там? Это как «Хочу быть собакой!» Ну что я там забыл? Что мне там делать? Я собака или медведь для них, а они для меня лягушки. Мы ведь адаптируемся к тому, что нас окружает с рождения, привыкаем к этому. А когда сталкиваемся с другим миром, начинаются вопросы и конфликты. И это не категории «хорошо» или «плохо», просто все по-разному живут. Тибетские монахи сидят в горах и вообще о нас всех не думают. Медитируют и летают среди всех этих планет, пока мы пытаемся объяснить свое предназначение. В каждой культуре свои герои, штуки, правила, и ты там диковинка, ты не нужен.

Мы все воспитаны разными культурами. Это гарантия одиночества. Вот представьте: выбросили вас в другую среду, где вас не понимают, не любят, зачем такое? Это ведь жопа. Что может быть хуже? Плюс ты еще ни слова не понимаешь, о чем они говорят. Это же огромный стресс, а человек не любит стрессовать. Он любит отдыхать, получать удовольствие, а тут – ах, что‐то мне скучно живется, поеду-ка я к аборигенам, буду суахили учить. Такие люди есть, я не спорю, но их мало.

Русского мужика все боятся: бородатый, рядом медведь, водка, топор и калашников. Это непонятно никому. Для иностранцев Россия – это неизведанная территория, где происходит нечто полумистическое, не все там просто. Вот Испания – там все понятно: коррида, вино, красивый брюнет топает каблуком. А русский мужик – это тайна, а неизведанное всегда страшно. Да еще и холодно. Им никогда не объяснить, что мы живем на большой территории, где есть медведи, и если умирает мама-медведица, медвежата прибиваются к людям. Женщина убежит от медвежонка. Кто его заберет? Мужик. Поэтому мужчины у нас живут чуть меньше, чем женщины, и выглядят угрюмыми и недобрыми. Хотя, с другой стороны, та же Англия тоже разная: есть рабочий класс, английские шахтеры, которые пьют пиво чем дешевле, тем лучше, и выглядят они очень похожими на русского мужика. Копия. Но когда мы поднимаемся на другой социально-культурный уровень, там уже начинаются различия.

В 2018 году мы поехали на Каннский кинофестиваль с фильмом «Лето» Кирилла Семёновича Серебренникова. Это был первый опыт – приехать в Европу не только как турист или музыкант, а как актер и автор саундтрека. Очень необычно все было, и чувствовал я себя там, конечно, слегка инородно – большой европейский фестиваль, теплая Франция, в жюри сидит Кейт Бланшетт, которая, посмотрев «Лето», сказала: «Ой, а почему же эти ребята не борются за свободу?» Она не врубилась просто, это другая культура, она не могла понять, что в тех условиях просто нельзя было протестовать. Но приз за «Лучший саундтрек» нам, однако, дали, и это было большим подарком.

Режиссер сам выбирал песни для саундтрека, каждая искалась под задачу, под кадр. Мы не делали лишнюю работу, записывая все наследие Майка и Цоя. Но потом Серебренникова арестовали и увезли прямо со съемочной площадки в следственный комитет. Фильм остановился на середине. Было снято процентов шестьдесят, и по всем законам жанра такие фильмы редко доснимают. Кирилл уже сидел под домашним арестом, а фильм, по русской традиции, мы всё же доделывали, всему вопреки. Это для отдельной книги целая история. Кино начало по-другому монтироваться, возник главный вопрос – как выкручиваться, поэтому в саундтреке появились еще несколько песен: две Майка, плюс, кажется, Passenger Игги Попа и одна песня Цоя, когда они на крыше там: «Мое настроение зависит от количества вы-ы-ы-ыпитого пива».

«Моё настроение», да. Мы очень долго с Кириллом над этой музыкой работали, потому что песня неизвестная, она не издана была, а так, буквально под одну гитару записана. И мы никак не могли сделать ей аранжировку, потому что Кирилл говорил: «Вот они выходят на крышу в кадре, и хочется такого праздничного состояния, полета, чтобы оно раскрылось!» Ну и мы бахнули туда оркестровку, с трубами со всеми, ту-ду-ду-у-ун! Он говорит: «Нет, что‐то не то, ребят. Празднично, но не туда». Мы тогда давай по-другому, но опять не то. Потом он говорит: «Ребята! – а они, „Звери“, все сидели в студии, – вот вам песня, сыграйте ее просто как‐нибудь». Они сыграли ее просто от души, и Кирилл говорит: «Вот! Это же то что нужно!» Так это «Звери», мы просто так играем. Было очень смешно, что мы долго искали аранжировку, а она всегда была здесь, в группе «Звери». Мы сыграли песню Цоя просто как свою.

Когда я выходил на сцену в роли Майка Науменко, режиссер мне не ставил никакую задачу. И я тогда понял его идею взять на эту роль не актера, а музыканта – просто музыкант на сцене смотрится естественно. Он знает, что делает, ему не надо объяснять, как нужно стоять на сцене, как петь, как двигаться. На читку я пришел в шикарной шляпе, с бантом, как выпендрежник… Говорят, Кирилл так и сказал: «Рок-звезду должна играть рок-звезда». Кстати, Пётр Погодаев, который был голосом Цоя, присутствовал всегда на съемках, пел, был с нами на площадке. И только в конце фильма он мне признался, что не понял, кто я такой. Он все время думал, что Майка играет просто какой‐то парень, актер похожий. Это комплимент, конечно. Он только в конце очухался, когда мы уже поехали в Канны: «Так ты же Рома Зверь?!» Было смешно.

В конце смены я не выходил из Майка, потому что я в него даже не заходил. Зачем? У меня нет проблемы найти образ человека, который пытается песню написать. Я и сам такой. И вообще, мне там не до этого было – страшно, блин, ужас! Кино, столько людей вокруг, режиссер, актеры. Я – Майк Науменко, тут Виктор Цой, и я ему рассказываю, как ему петь, как ему жить! Я! Парень из Таганрога! «Старичок, не злись. Мы оба знаем, как это может звучать… Если тебе не нравится, как звучит твой альбом, то это красивая проблема». Это же сюрреализм какой‐то. Мне было жутко радостно, что происходят такие чудеса.

Цой у нас был сложно сотканным персонажем. Если Майк – это один я, и пою, и играю, и говорю, то Цоя переозвучивал Денис Клявер из группы «Чай вдвоем», пел за него парень из Якутии Пётр Погодаев, в кадре был корейский актер Тео Ю, а на гитаре за Цоя играл гитарист «Зверей» Герман Осипов. Четырехголовый международный персонаж у нас получился. Очень сложный. Мы сначала пытались найти русского Цоя, но не нашли. Было много актеров, внешне очень похожих на него, но этого было мало, они не тянули. Все сошлось, только когда мы нашли корейца немецкого происхождения, который живет в Европе и на русском не говорит.

Виктор Цой – он ведь такой персонаж, как будто прилетел к нам из другого, непонятного мира. У него и внешность такая – не нос картошкой, и разрез глаз другой. Он для нас некий пришелец, который поет свои прекрасные песни. Так это и было на самом деле. Поэтому Цой в фильме не может быть просто русским корейцем, это сразу выглядит плоско, комично. Это пародия. А как только находится актер без груза вот этого всего «Цой жив!», который начинает на русском, чужом для себя языке, учить песни «Кино», пытаться с нуля брать его аккорды, в нем появляются эти правда и чистота.

Зайти в чужую культуру – это еще позволить себе нужно, обладать какими‐то редкими качествами, это точно не для всех. Мы сейчас с Мариной смотрели документальный фильм Коли Картозии про Бродского, называется «Бродский не поэт». И там есть намек, что, мол, Бродский непростой парень, он на самом деле очень хотел, чтобы его выдворили из страны, он любил ту жизнь за границей. Даже в хронике, в кадрах видно, как он кайфует там. И он же никогда больше не приехал в Питер. Он ждал всю жизнь этого признания: того, что ему дали Нобелевку в 47 лет, он самый молодой ее получил, и весь этот Нью-Йорк, преподавание в университетах, лекции… Вот он сидит напротив Капитолия в библиотеке, на работе. Потом по Венециям гуляет, там женщины его разные, римская любовь, венецианская любовь, трали-вали, и прям видно, что он от всего этого кайфует. И страдания я, если честно, там не заметил вообще. Да, он горевал по родине и страдал еще по любви неразделенной, но для поэта это же вообще святое: не пострадаешь – не напишешь. Любой поэт внутри страдает, ему не надо для этого уезжать никуда.

Нет, понятно, что несправедливо все, что Бродского считали тунеядцем, тут система, режим, совок – все понятно. Я без претензий. Просто видно, как он, сука, кайфует, что он такой известный, нужный, важный, как он рассуждает на тему всего. А как он в США начал продвигать поэзию? Он собрал лучших американских поэтов, и тут же в метро появились брошюрки, в супермаркетах, отели DoubleTree согласились, чтобы у них в тумбочках рядом с Библией лежал сборник стихов разных поэтов. Бродский топил за то, что поэзия – она для всех: машинистов, дворников, слесарей, а не только для элиты. Как бы. Пытался популяризировать поэзию – это прикольно, конечно, очень необычно все это смотрится для советского гражданина в Америке.

Бродский – редкий счастливчик, избранный. Такое вознаграждение далеко не всем поэтам дано, чтобы их так чествовали при жизни. Это большая редкость, и ему это удалось. В прогулках по Венеции с его дружком по учебе Евгением Рейном – кстати, Витя Бондарев, автор многих текстов «Зверей», учился у Рейна в Московском литературном институте имени Кой-кого – круг замкнулся. А Кой-кто, то есть Горький, тоже не очень страдал за границей, на своей вилле в Сорренто. Они там все очень любили Италию. После развала Советского Союза Бродский приезжает в Рим и говорит:

– Так, ну мне надо помещение, чтобы все просто приезжали сюда, как раньше, – наши академики, писатели, философы, чтобы русский дом был. Вот, пожалуй, мне это здание в центре нравится!

А итальянцы ему:

– Извините, Иосиф Александрович, это мы как бы не можем отдать. Это дом посла…

Вот такой размах был у поэта – этот дом хочу, берем! Авантюрист еще тот. В «Прогулках с Бродским» такие сцены есть, которые выдают его с потрохами. Сидят они с Рейном за столиком в кафе «Флориан» на площади Сан-Марко. Это старейшее кафе в Венеции, там все сидели в свое время – Байрон, Ницше, Гёте, Моне, Хемингуэй, Казанова, Чаплин. Набережная неисцелимых, все дела. Они пьют кофе и у них налито – у Бродского граппа, а у Рейна коньяк. И Рейн говорит: «А это что?» А Бродский ему: «Ах, да это граппа, граппа». И тут же непринужденно, на итальянском: «Due espresso e due grappa per favore!» Рейн сидит офигевший, из совка приехал, смотрит на все это из-под густых бровей, а тот выпендривается перед ним: мол, смотри, Женька!.. Ой, ну какой же понтовик понторылый! Он прям радуется – увидел друга, сам же приехать на родину уже не может, пересилить себя. Хотя он очень тяжело переживал развал совка…

Бродский единственный, кто пробился сквозь толщу всего, он правильные вещи говорил: в поколении должен быть один большой поэт, один музыкант, один писатель. Вот мы знаем Пушкина, а сколько там их было вокруг, мы помним хоть одного? Нет, ноль, хотя наверняка тоже были талантливые ребята. Так же с Бродским. Тот же Рейн писал абсолютно такие же стихи, ну очень похожие, но только его никто не знает, а Бродского знают все. Сработало еще и то, что он говнистый был. Рейн‐то все стерпел-смолчал, а Бродский шел против системы, а кого вышвыривают, того сразу на знамена и поднимают. Все, кто сбежал, получили свои награды, премии, ордена, гранты. Потому что как получается? Из стана врага убегает человек – ага, вот сейчас мы его всему миру будем показывать. Смотрите, какая плохая страна, что все гениальные люди оттуда бегут – Барышников, Нуриев… Опять же, они сразу стали известны на весь мир. Это достаточно простая схема: чтобы стать на Западе своим, нужно просто обосрать свою страну. Вот и всё. Но вот современные бегуны слишком преувеличивают свою важность, они говорят: «Мы – серебряный век, мы последний пароход интеллигенции». Живут сейчас все где‐то под Ригой, в Черногории, Сербии. Скитаются.

Есть такие фильмы, где от одного плевка вся судьба земного шара меняется. Человек же додумался до таких миров, пространств, «Матрицы». Может быть, это так и работает? Просто так вообще ничего не случается, я в это не верю. Бывает, конечно, что человек в лотерею выиграл, но ведь он для этого билет купил. Значит, сначала был его поступок, вера, а уж потом удача. Удача – понятие очень относительное. Если человек просто жопу от дивана оторвал и уехал в другой город, это можно назвать удачей? Или это его мощный характер? Может, характер и есть удача? Всё невозможно проанализировать, всегда есть случайные факторы времени, места, ситуации. И где‐то между всем этим – ты.