Далеко на острове Занзибар есть Каменный город – Стоун Таун. Он весь покрашен белым, охраняется ЮНЕСКО. Там все очень необычно: арабская крепость, старые персидские бани тысяча-бородатого года, смесь африканской, индийской и европейской культур. Колорит прям, я люблю такое. И там же стоит маленький угловой домик. Это главная местная достопримечательность, все хотят прикоснуться. Нас туда пустила толстая такая негритянка – мы ей дали денег, она куда‐то их под платье себе запрятала, и, пожалуйста, трогайте экспонаты руками. В этом домике родился Фредди Меркьюри, он там жил до восьми лет, а потом переехал в Панчгани, в Индию, где уже и стал тем, кем стал. В Занзибаре местные долго не хотели делать этот музей, но деньги, видимо, победили. Да и вообще мусульмане там не такие, как в Афганистане или Ираке, они помягче, поспокойнее, не воинствующие. Африка – жарко, океан, банан висит, манго упало: откуда агрессия, зачем?

Когда я выхожу на сцену, я чувствую себя Фредди Меркьюри. Это нужно воспринимать с иронией, разумеется, но на концерте я превращаюсь в человека, которого все любят и обожают. И это дает абсолютно другую энергию, ты становишься другим персонажем на это время. Рома Зверь на сцене и Рома в жизни сильно отличаются друг от друга. На сцене я превращаюсь в рок-звезду – это человек, который орет в микрофон, излучает секс бесконечный, драйв и красоту. Это я. Если люди приходят на твои концерты, каким бы ты ни был, значит, ты им нужен, ты им чем‐то помогаешь, они тебе доверяют. Это твоя публика, твой мир – значит, ты такой.

Каждый раз перед выходом на сцену я переживаю, готовлюсь – это чувство я даже не могу объяснить, но оно есть всегда. Это и волнение, чтобы все прошло хорошо, и сердце иначе стучит. Все потому, что там другая среда, она очень эмоционально агрессивная, и ты хочешь не хочешь, а начинаешь тоже агрессивнее себя вести. Потому что все эти тысячи чего‐то от тебя ждут, ты всем должен сейчас что‐то выдать. Не Васю, не Петю, не Машу они ждут, а именно тебя. Ты должен выйти на сцену, и все скажут тебе: «Эй!», и ты им такой в ответ: «Э-э-й!», и вот тут главное не обосраться. А потом все уже, ты сказал, посмотрел, привык – и началась работа.

Я вижу реакцию первых рядов, и иногда это меня отвлекает. Особенно на больших концертах. Нельзя сужаться до одного человека, не надо смотреть на одного, плачет ли он, разрывается от эмоций или выглядит так необычно, что цепляет. Ты не наедине с ним находишься, у тебя таких – целый стадион. И если ты стоишь и смотришь в одни глаза, ты ничего не успеешь, у тебя другая миссия. Там у каждого в зале есть своя история, свои два интересных глаза, в которых можно многое прочитать и наблюдать весь концерт, и это будет просто наслаждением, изучением человека и сильными эмоциями, переживаниями. Но ты не можешь этого делать, ведь как же тогда другие? Ты стоишь на сцене перед тысячами, ты собьешься, если будешь думать об одном человеке. Лучше пойди тогда с ним и поговори в баре, если он так тебе интересен. А на концерте это выбивает. А еще, не дай бог, драка начнется или, даже страшнее, – женская драка! Это самое ужасное, я этого не хочу видеть никогда. Если вдруг вижу в зале какую‐то заварушку, я отворачиваюсь, закрываю глаза. Хотя приходилось не раз мне останавливать концерт из-за драки в каких‐то клубах – там ор, крик, у тебя перед лицом машут кулаками, невозможно игнорировать.

Иногда хочется на большом концерте спуститься, оказаться поближе к людям, пощупать. Потому что так ты отдален от них, работаешь на дистанции, а тут песня позволяет подойти, есть время. Ты точно знаешь, что у тебя есть медленная песня, и ты можешь сделать людям приятно и попеть вместе тихо, когда не все инструменты гремят, а под пианинку спокойно. «Напитки покрепче» – единственная песня, на которой я спускаюсь к людям. Пока других нет. Их можно, конечно, вставить в программу, но это уже будет тогда хождение по залу российских артистов эстрады, как они спускаются – я с детства это помню – в сидячие залы, и идут по рядам собирают цветы, это целое шоу. Но людям‐то приятно, я же понимаю, что они пришли на концерт, а еще и дотронулись до меня: вот я, рядом, стою пою вместе с ними в микрофон, я живой, я настоящий, я не под фонограмму пою, от меня не пахнет алкоголем, у меня не шары дикие горят вместо глаз. Я обычный человек, стою перед ними какой есть. Вот он я, и мы поем вместе – хотя бы только с этим первым рядом.

Сам я на чужих концертах так близко не пробивался, обычно сижу далеко. Несмотря на то что я играю много лет свои концерты и знаю, как все устроено, я могу наслаждаться концертами других артистов, кайфовать. Как и с кино: если фильм хороший, я ни о чем не думаю. Ну бывает иногда: раз – ухо по музыке отреагировало или раз – тут по монтажу заметил что‐то, по игре, по сценарию или костюмам. Я могу отвлечься и обращать внимание на рабочие детали, но если ничего из этого меня не раздражает – значит, фильм точно классный. Так же и на крутых концертах, где я не обращаю ни на что внимания, а просто «А-а-а-а, класс!» Rammstein может играть, Red Hot Chili Peppers, The Kooks, Деймон Албарн, Пол Маккартни – все класс. Всегда круто, когда люди хорошо умеют играть живьем, ты сразу погружаешься в отрыв. Я обычно езжу на большой европейский фестиваль один, давно уже, и слушаю там всех подряд за четыре дня. Не буду говорить, какой именно фестиваль, зачем мне там хвост!

Когда уходишь со сцены на своем концерте – это всё, спектакль окончен. Ты садишься в гримерку, там никого нет, и ты, сука, уставший очень, мокрый, сидишь и только стены вокруг. Всё, кончилось кино. Надо возвращаться в свое тело. Это ритуал, там все живет по своим законам. Для меня этот момент – скорее облегчение, я не жалею, что все кончилось, потому что знаю, что это будет опять. Сейчас кончилось – и хорошо. Вот и новый слоган, кстати!

Недавно вышел фильм «Всё, что тебя касается». Это игровая картина, где рассказана история девушки Маши, которая узнала, что у нее есть отец, и поехала его искать на большой концерт группы «Звери», потому что ее родители познакомились на таком же концерте восемнадцать лет назад. Машу воспитывала мама и не говорила ей, что папа жив. И вот это роуд-муви о том, как девочка ищет своего папу. Мы участвуем там как группа «Звери», на концерте которой люди встречаются, влюбляются, женятся. В фильме звучит много наших песен. Кино вообще часто берет музыку за основу: музыкальное выражение очень мощное и может вытянуть целую сцену. Нам предложили этот сценарий, спросили разрешения использовать наши песни и снять концерт. Я почитал, и на уровне идеи мне понравилось. Меня спросили, кто мог бы такое снять, и я ответил: конечно, Саша Войтинский. Они обратились к Саше и все сняли довольно оперативно, все сложилось. Появилась эта история в апреле 2024 года, а уже в августе, когда у нас был концерт в «Лужниках», его и сняли. Наши зрители не знали, что на концерте будет съемка фильма. Главная героиня приходит на концерт с плакатом «Ищу папу», я вызываю ее на сцену, и там случается хэппи-энд.

Если бы реально на нашем концерте я увидел девочку с таким плакатом, я бы так и сделал – вытащил ее на сцену и спросил, в чем дело. Сейчас у нас и правда тако-о-е начнется на концертах! Уже все стоят с плакатами: «Хочу фото!», «Привет!», «Посмотри на меня!» Они же поняли, что если поднять плакат, тебя могут позвать на сцену. Вот и изгаляются, стараются, кто что пишет. В Ростове, например, девушки стояли с огромными листами: «Рома, извини, у меня есть муж, но я очень хочу с тобой фотку!» Но это прикольно, мне нравится. Движуха! Ты реально можешь получить фотку с кумиром, если напишешь плакат и его заметят, – это же здорово. Я бы и сам так сделал.

Большой концерт – это действительно праздник, такого в жизни не бывает. Человек с большой энергией специально выходит на сцену и дарит всем такую радость, что все тут же заражаются этим. Во время концерта мы все становимся немножко Фредди. Очень заразительный он человек был, как и Мик Джаггер. Но Мик живой и бегает еще, старичок, поэтому мы по-другому к нему относимся, а Фредди уже нет, и мы не знаем, каким бы он сейчас был? И мы все скучаем – я уж точно, – и мне жаль, что я уже не смогу увидеть этого человека на сцене. И оттого, что ты не можешь это почувствовать, ты продолжаешь об этом думать, тебе обидно за себя, жалко, что ты обделен этим.

Зато у меня есть ковер Фредди Меркьюри. Пару лет назад его гражданская жена, Мэри Остин, которой он завещал свой лондонский дом и все, что в нем было, решила все продать. Так на аукцион «Сотбис» попали вещи Фредди, которые хранились там после его смерти все тридцать лет – наброски песен, призы, пластинки, личные вещи, одежда, предметы искусства. Гитары, рояль. Я ей благодарен за это, и в аукционе участвовали все – и музеи, и коллекционеры, и фанаты. Мы тоже зарегистрировались, очень сложно было, там свои правила.

Я люблю ковры, поэтому я его с удовольствием приобрел, не лишь бы что урвать. Я подумал, что ковер – это классно, он из дома рок-звезды, а там были веселые вечеринки постоянно, и не факт, что ковер был в химчистке, так что, скорее всего, там и виски, и волосы Элтона, и хер его знает, что еще осталось. А еще я купил плеер Фредди, первый портативный CD-проигрыватель, который выпустила компания Sony в 1982 году. Он же очень любил разные новинки, поэтому у него и из альбома в альбом Queen менялся звук. Появлялись новые синтезаторы, драм-машины, и он тут же начинал все использовать.

Три дня шел аукцион, было очень много лотов. Там рубилово было за очень интимные вещи, просто истерика. Например, за серебряную расческу для усов! Ну сколько она может стоить? Ее купили за пятьсот тысяч фунтов стерлингов!!! Потому что усы Фредди. Но пятьсот тысяч! Плюс еще процентов двадцать аукционного дома, вот и считай. Это был последний лот последнего дня. Была настоящая битва за эту расческу, я сидел и офигевал. Или еще набор фляжек – он же водочку пил, не бренди, не вискарь, а именно водку, как чистую, так и коктейльчики. Но не будешь же ты эту фляжку теперь использовать, он к ней губами прикасался и вообще… И там было много таких спорных лотов – майки его с вырезом, кроссовки-боксерки «Адидас» высокие на шнурках, все костюмы из клипов, он же любил наряжаться, вплоть до мантии с короной. Все эти вещи разлетелись по всему миру.

Пожалуй, из таких памятных артефактов у меня в коллекции больше ничего нет… Пенсне Чехова – их же в Таганроге полно валяется, он их надевал и выбрасывал, они одноразовые были. Шучу!!! Есть книжка с автографом Фаины Раневской. Я собираю автографы на виниле тех музыкантов, которые любимы с детства. У меня есть подписанные пластинки Эдиты Станиславовны Пьехи, Аллы Пугачёвой, Александра Зацепина и Валерия Яковлевича Леонтьева. Такой у меня набор. Маленькие приятные вещи, чисто мои, теплые. Но я не сам их брал, это для меня подписывали. При мне только Алла Борисовна расписалась, когда в «Гоголь-центре» был концерт «Наша Алла», праздновали ее юбилей. «Звери» там тоже участвовали, и я взял ее автограф на память, на конвертике виниловой пластинки.

Я думаю, что люди создают себе кумира потому, что сами не могут такими быть, а хотели бы. Резкий скачок от никого до всего – он ведь далеко не со всеми случается, но при этом достаточно одинаково происходит. Это всегда испытание. Как вообще так получается, складывается: почему одни взлетают, другие нет? Я лично не спрашивал себя впрямую, почему так, но часто ловил себя на мысли, что вот этот человек, с которым я работал, никогда не станет звездой. Нет и всё тут, не хватает ему какого‐то элемента. Но определить его сложно, ты просто постоянно какие‐то мелочи подсматриваешь в жизни и понимаешь: «Ага, и вот это, значит, важно. И еще вот это тоже, оказывается…» Бывает, человек говорит: «А, да у меня песни классные, а у вас всех – ерунда!» Это просто отмазка. Такие люди имеют в виду: «На его месте должен был быть я, но мне просто не повезло». Типа потому что у меня нет денег, а ТАМ всё за деньги и через постель, а я не тако-о-о-й. Да чушь. Все мы разные, кому какой достался набор черт характера и особенностей, с тем и надо работать, но без нескольких вещей точно ни у кого ничего не получится.

Во-первых, нужно обязательно любить то, чем ты занимаешься, не оценивая: «А сколько мне за это заплатят?» Когда задаешь вопрос такой – всё, до свидания. Это и привет популярным блогерам, которые теперь песни поют вместо певцов, жуть.

Во-вторых, необходимо быть искренним в том, что ты говоришь. Надо заниматься своим делом, не смотреть по сторонам, не быть завистливым. Зависть только забирает силы. Да, кто‐то тебя вдохновляет, кто‐то реально круче тебя, но у тебя‐то есть только ты. Как только начинаешь сравнивать себя с другими, становишься слабым. Есть белая зависть, это нормально, когда ты смотришь, офигеваешь и понимаешь: да, я никогда не стану Фредди Меркьюри. Но это и неплохо, потому что я – Рома Зверь.

В-третьих, обязательно нужны мозги. Человек с мозгами, но без таланта, скорее станет звездой, чем талантливый, но без мозгов. Ты должен адекватно понимать, когда пальцы растопыривать, а когда заткнуться и внимательно слушать, учиться, делать выводы, спрашивать, интересоваться, а не кричать: «Я все знаю и я самый офигенный тут артист!» Так не бывает, это не так все работает. Нехватка одной маленькой составляющей, легкой мудрости, умения не болтать лишнего – и все, человек не может стать звездой, хотя все остальное у него для этого есть. Я это понял, когда несколько лет назад сам искал секрет успеха и помогал молодым музыкантам. Для одной девочки из Воронежа написал песню «Сердце», а одному парню помогал тоже с песнями, клипами, но не срослось. В какой‐то момент я понял, что просто трачу свое время, и это ни к чему не приведет. Больше я ничего про них не слышал.

В-четвертых, и в самых главных, нужны дисциплина и трудолюбие. Это мощные качества, которые должны быть в человеке, чтобы чего‐то добиться. Надо уметь терпеть, ждать, тяжело трудиться, потому что не все сразу выстреливает. Если бы Чехов не усаживал себя за стол, потому что ему надо было на что‐то жить, а просто рассуждал типа «хочу – пишу, не хочу – не пишу», то мы бы, может, и половины его произведений не увидели. Надо любить свое дело, любить трудиться. Писать книги, музыку играть, создавать. Посвящать этому много времени, развивать в себе. Я вот смог так себя настроить, что мое «надо» стало моим «хочу». Я не могу искусственно заставить появиться песню, но я заставляю себя доделывать то, что уже пришло. Это очень тяжело, ну очень! Вот родился припев, и тебе нужно дописать куплеты, а ты думаешь:

– А-а-а-а, я не хочу! Я хочу лениться, а не вот это все! Я не хочу страдать, мучиться, подбирать эти слова, опять эти слова, эти буквы, не хочу-у-у, не буду-у-у!

Но я говорю себе:

– НАДО, Ром.

И сажусь делать.

Иногда бывают случаи, когда я написал припев десять-двенадцать лет назад, а песня выходит только сейчас. А еще бывает – я вот уже даже к такому пришел в своем развитии, правда, не знаю, это прогресс или регресс, – что я давно написал припев, а теперь выяснил, что куплеты к нему написать невозможно. Просто потому, что сам этот припев – уже законченная форма, как цитата или выражение. Ему дальнейшие объяснения не нужны, их просто даже не представить. Я мучился лет десять! Это был припев с мелодией, я все пробовал написать туда куплет – и так и этак, возвращался очень часто к этой истории. А потом, когда пару лет назад мы в Питере писали альбом «На синем трамвае», я понял, что этому припеву не нужны куплеты никакие. И я выпустил просто такую песню, она называется «12 дня». Там одна строчка – она и есть вся песня. Микеланджело отсекал все лишнее, а я вот просто не приклеил ничего лишнего. Получается, что и не надо было. Это не значит, что я ленивый совсем чувак, который не может дописать песню, – я же пробовал, честно! Это она сама не дописывается. Это законченное произведение, которое положено на мелодию. Это тоже эксперимент, а эксперименты – это хорошо. Я старался, но ничего не получилось, что есть, то есть. У песен тоже есть свой характер.

Заставлять себя приходится, но это тяжело еще и потому, что ты уже сказал все, что хотел. Больше нечего говорить. Иногда уже не хочется даже искать новые формы и говорить иначе, потому что ты знаешь, что в одной песне уже очень хорошо все передал и уже нет смысла повторять. Задом наперед можно спеть или на голове ходить, но это больше уже про спорт: а ну-ка, как я еще могу? Самое пошлое, на мой взгляд, – это сделать программу с симфоническим оркестром, это прям все, это нельзя!

В старой песне ты ничего не можешь уже изменить. Типа прошло двадцать лет, я не хочу это петь и слушать, там все устарело, все долго, скучно, смешно, криво, неправильно – куча аргументов, сделаю-ка я кавер сам на себя. Вот только это нафиг никому не надо, потому что все любят ту старую версию и полюбили ее именно за то, какой она была. То, как ты сейчас это можешь вкусно сделать, никого уже не волнует. Поэтому музыканты этим не занимаются. Какое‐то событие из прошлого – расставание, встреча, разочарование – уже поработало, я отдал его людям в песне, и у меня нет желания снова туда лезть. Это неблагодарный труд, это как Илья Репин прибегал в Третьяковку картины дорисовывать свои без конца. Мне тоже не все нравится в том, как записаны наши альбомы. Проходит время, и мне кажется, что это наивно, а это откровенно плохо. Да, я знаю, но что теперь – стирать и переписывать? Какой в этом смысл? Чтобы показать кому‐то, что ты лучше, что ты стал другим?

Ты живешь, развиваешься, и у тебя происходит смена ценностей, смещаются векторы, появляются новые важные вещи. Может, уже не такие широкие, мощные и крупные, но что‐то более сложное, сотканное, тонкое, необъяснимое, неуловимое, что трудно донести до большого количества людей, которые понимают простые формы и точные высказывания. Типа не вокруг да около, а поточнее скажи, что ты чувствуешь, не надо мне моросить, покажи, в чем твоя проблема, что с тобой не так, что там у тебя произошло? Говори. И вот мы все так говорим друг другу:

– Вот у меня так!

– Блин, понимаю тебя, братан, у меня так же было…

Это разговор. А когда ты начинаешь: «Ой, да вы не поймете», начинаешь закрываться и отдаляться, маскироваться, тогда непонятен смысл. Получаются бредятина и диссонанс. Ты хочешь, чтобы тебя поняли, чтобы тебя любили, а за что тебя любить, если ты не говоришь? Ты скажи, не мычи. Ты можешь написать книгу, можешь ее переиздать, кстати, но что в ней будет? Никто не любит описания природы на пять страниц: давайте честно, кому это надо?! Красиво, да, но дальше‐то что? Где событие? Где я себя узнаю, где обо МНЕ написано? Не о тополях, а обо мне, где? Поэтому люди так любят песни, где поется про них, а не про тополя. Но что же делать, если ты, как художник, хочешь писать про тополя? Это конфликт. Ты им про тополя, а они тебе: «Нет, мы не хотим, нам неинтересно. Про нас есть чего‐нибудь?» Нет коннекта.

Я лично в этой ситуации продолжу петь про «тополя». Я всегда пишу для людей, для меня это естественно. То, что я пишу для себя, никому не надо, и никто это никогда не услышит. Это обычно остается без формы, недоделанное. Даже близким не показываю. На мой взгляд, это недостойно. Время – это энергия, нельзя тратить ее на пустоту ради себя одного. Это разговор с самим собой, это не должно быть песней. Это чисто я. Это очень нескромно. И никому это не надо, как в таганрожской поговорке: «Кого ебёт чужое горе?» Никого. Хотя допускаю, что иногда срабатывает иначе. Именно поэтому, когда в «Дождях-пистолетах» звучит мой личный монолог, который просто записан под столом на диктофон, он выстреливает. Без этого рассказа песня была бы очень скучна, потому что там непонятные слова – паровоз какой‐то на веревках, кто его куда тащит? Любовь зарядила что? Дожди-пистолеты… Редкий человек может понять такие намеки. А мой монолог сразу всё раскрывает.

Многим, кто добился большого успеха, кажется, что это теперь навсегда. И что больше ничего делать‐то и не надо, все готово. Но это очень большая ошибка. Надо продолжать работать, иначе ты сам не заметишь, как твоя телега остановится. Хотя это тоже неплохо, это выбор каждого человека – я вот тоже, когда мы были популярными, просто решил избавиться от этого. Большой успех мешает, пользы особой не приносит, только расхолаживает и говорит: «Всё, сиди, не дергайся, ты всего достиг». Я тогда понял, что это не очень‐то здраво и надо что‐то менять, расставлять свои приоритеты, понять, что мне важнее. Штука в том, что, когда ты поднимаешься наверх, надо осознавать, что скоро ступенечки закончатся и надо будет спускаться.

Сейчас я мало пишу. Но мне хватает. Лет пять назад был такой момент, когда я сказал себе: «Ну всё, Рома, хватит. Ну вот что пишешь, издаешь – молодец, но это всё». А потом вдруг раз и опять: «А-а-а-а, оно приходит ко мне, стучится!» Обычно у меня слова и музыка вместе приходят. В одной хорошей фразе уже есть музыка, там заложены ритм, настроение, рисунок, это нельзя ломать, это готовая жесткая скрутка. Это надо чувствовать. Некоторые художники – Кандинский, Лентулов – пытались нарисовать музыку, выразить музыкальное произведение на холсте, мыслили ритмично. Стихотворение – оно и есть уже музыка, особенно когда Бродский свое читает, повышая интонации, замедляясь, и потом все умерли в конце – это кода, финал, точка, всё. И я очень не люблю, когда музыканты берут стихи, особенно известные, и пишут на них музыку. Не надо! Я бы никогда не стал выпускать тексты песен как сборник стихов.

Иногда идея приходит клубком, но чаще рождается из одной фразы, которая просто выскакивает из тебя, из разговоров. Или это какой‐то поступок, желание. Оттуда начинает все расти, как кристалл. Это происходит крайне быстро всегда у меня, минут за двадцать можно написать песню. А бывает, что и час, два или три… Причем и раньше так было. Потом остается только выбрать, чем станет эта песня, куда она пойдет.

Многие говорят, что я счастливчик, – я и сам себя могу так назвать. Мне везет во многом. Но на самом деле я много работаю для этого. И вот пойди пойми правильно мои слова, когда я хожу и говорю: «Да-да, я счастливчик, мне везет, у меня все сбылось, как в сказке». Многие же так и думают. И это так и есть, но я при этом не на печи лежал, а работал, делал все сам для этой сказки.