После «Лужников» мы отправились в первый тур. 26 городов. Не знаю, откуда брались силы, чтобы не умереть на сцене. Наверное, от мысли, что завтра будет следующий концерт, придется выходить и снова умирать. Именно это и держит. Ну и ребята. С Максом мы дольше притирались: он сначала молчал, практически не пил. Он действительно очень хорошо играл, был спокойным, интеллигентным, и мы думали, что все так и дальше пойдет. Но потом убедились, что Максим все‐таки умеет жечь и отрываться, веселиться, как и мы. И когда поняли, все вообще пошло отлично. Мы его прозвали академиком, деканом, профессором.

– Профессор, это зачет?

– Это пять!

– Вот вам зачетка!

Все мы сыгрались, спелись. Приходилось жить в двухместных номерах. Меня чаще старались поселить в одноместный, но бывало и с кем‐то, когда как. Тяжело, конечно, мужчинам вместе в быту. Один курит в номере, другой нет. Этот в туалете сидит долго, а тебе туда тоже надо. Такое дело, интимные вещи. Но все компенсировалось весельем и угаром.

Нас пригласили в круиз на теплоходе по Волге в рамках Года немецкой культуры в России. Это была очень жесткая поездка на корабле – двенадцать городов. Собралось много разношерстных музыкантов. Был немецкий симфонический оркестр не то из Дюссельдорфа, не то из Кёльна, какой‐то джазовый ансамбль, «Звери» и немецкая современная типа молодежная группа «Меллоу Марк» – полуфанковые хип-хоперы, раста, черти какие‐то. И этот ковчег плыл по Волге, заходя в Чебоксары, Самару, Нижний Новгород, Тверь… в Астрахани у нас все закончилось.

Теплоход приходил в город. Концерт на площади, концерт в филармонии. Любовь Казарновская с оркестром и джаз в филармонии, ну а молодежная программа на открытой площадке: немцы открывают, «Звери» закрывают. А вечером все возвращаются на этот кораблик и плывут всю ночь до следующего города. Мы там очень сильно веселились в рамках этого «культурного обмена».

Атмосферу праздника, конечно, задавали Костян с Кириллом. На корабле в кают-компании стояли барабанчики, колоночки, и мы играли там, хорошо разгоряченные. Это единственный случай, когда мы все были пьяными. Когда у Миши вместо стойки под барабанами стоял стул. Развлекали себя как могли, придумывали игры всевозможные. Кто круче сфотографируется голым на унитазе. Миша сидел в ванной и обливался водой в самой нелепой позе. Еще играли в шпионов: ходили за бутылкой к соседям. Опять же, популярная у «Зверей» игра в «доживи до завтрака»: побеждает тот, кто пропил всю ночь до утра и смог пойти на завтрак, приз – стакан водки.

Костя задружился с каким‐то немцем. Они пили вдвоем, Костя угощал его чесноком. Тот, видать, оказался тоже оторванным. Они оба дожили до завтрака и там делали следующее: смешивали масло, джем, яйца, кашу – все, что на завтрак дают, – плюс пиво, водку, чеснок… и кто круче выпьет это месиво. Костян пил через нос с помощью трубочки. Потом они всю эту жижу залили в булку, и Костян положил себе в нагрудный карман. И немецкому другу своему такую же сделал. Потом они сдавили эти булочки, и это дерьмище полилось по рубашкам… панк-рок! Но все смешно и по-доброму. Люди в ресторане, правда, шарахались в сторону. Но понимали, что это музыканты и они добрые, они не буянят, а просто так развлекаются. Мы и не буянили там особо. Просто очень необычно находиться в таком замкнутом пространстве долгое время, когда вокруг одни музыканты. Причем классических музыкантов было гораздо больше, и они тоже участвовали!

В каком‐то городе одного немца увезли на скорой – у него случилась белая горячка, он начал кусать людей. Ну духовики, понятно, больше всех пили. Так исторически сложилось, наверное. На корабле из напитков были только водка и пиво «Старый мельник». В начале я еще сам купил на корабль коньяк, но он быстро закончился. И все немцы и русские, включая русских организаторов и немецких гостей, в баре были равны. Рашен пиво? Водка оранж? Круто, давай! Так и развлекались, но вечером на концерте играли, конечно, трезвые…

Там я подумал вот о чем… О том, что пройдет тур и я уеду в какой‐нибудь небольшой город. Чтобы не было этих расписаний, графиков на каждый день. Чтобы мог взять и вдруг поехать на рыбалку. Или познакомиться с кем‐то и остаться у этого человека ночевать. Может, поработать на заводе или на стройку пойти, я же строитель. Вот о чем я думал, когда неслись эти туровые дни. Я мечтал, что спрячусь и мой номер и имейл будут знать только два человека, которые их никому не дадут. В этих размышлениях меня привлекало еще и то, что о себе таким образом можно много нового узнать: насколько я свободен в сознании.

Я человек стеснительный. Когда узнают, просят автограф, я немного смущаюсь. Я не то что боюсь людей, но понимаю головой, что можно вести себя как‐то более непринужденно, расслабленно. Мне же многое простят. И люди готовы именно к этому: чтобы я себя так вел. Но я не могу: тушуюсь и молчу. Я-то не отношусь к себе как к известному человеку. Я отношусь к себе как к себе.

Трудно привыкнуть, я не готов к славе. Есть куча моментов, когда можно воспользоваться именем и лицом, но я никогда этого не делал и не буду делать. Даже при разговоре с человеком, который подходит и что‐то предлагает, выражает свои чувства, ты все равно стесняешься. В этот момент ты не думаешь, что тебя показывают по ТВ, у тебя миллион концертов и поклонников. Когда мне признаются в любви, я чувствую неловкость, как будто это незаслуженно, будто они принимают меня за другого. А может, так оно и есть? Они меня капельку с кем‐то путают?

Я легко замечаю, когда человек берет автограф из-за того, что лицо знакомое, а когда он действительно любит мое творчество. Сразу видно воспитание человека. Один может сказать: «Пойдем выпьем!», а другой скажет: «Прошу прощения!», возьмет автограф, извинится пятьсот раз и уйдет, чтобы не напрягать. Некоторые могут подождать, когда сидишь в ресторане. Они обязательно дождутся, когда я выйду в туалет или на улицу, и только тогда подойдут. А некоторые бесцеремонно могут вломиться, когда ты засовываешь вилку в рот, и сказать: «Здорово, чувак!» Но в любом случае мне не по себе, мне хочется закрыться. Когда мне начинают петь дифирамбы, я краснею.

Езжу на метро, как обычно, на репетиции, на встречи, концерты с «Преображенки». Там в подземном переходе музыкальный ларек: когда я спускаюсь в переход, все время слышу свои песни. Очень странное чувство – с одной стороны, радостно внутри, а с другой – смущение и комплексы по этому поводу. Как так? Вот иду я, а вот мой голос звучит. И меня люди видят. Это какой‐то двойной удар для человека. Бывает стыдно чуть-чуть. Хотя я писал песни для людей, но пластинка – это что‐то интимное. А тут на весь переход орет моя песня, и ее слышат даже те люди, которым по барабану «Звери». А ее нужно слушать. В моем представлении она не может просто так играть фоном в переходе. Моя песня звучит, а все куда‐то бегут, рядом шаурму продают, воздушные шарики, носки.

Иногда меня дергали за рукав. И мне было неловко даже не из-за того человека, который дергал, а из-за людей, которые смотрели вокруг. Когда рядом кто‐то начинает орать – вот это самое ужасное. Рома Зверь! «Звери»! Я понимал: всё, жопа! Все начинали оборачиваться, искать глазами, где я. И я просил этого чувака:

– Пожалуйста, не надо кричать.

– Дай автограф!

– Лучше отойдем в сторонку, и я распишусь.

Чтобы тихонечко. Чтобы не привлекать к себе внимания. Но все уже начали оборачиваться. Это напоминает толпу женщин возле метро, рассматривающих колготки или кофточки на прилавке. Суют деньги: дайте мне! И все проходящие мимо зеваки реагируют: «О! Какой‐то ажиотаж! Может, и мне туда? Чё дают?» То есть такой развод. А еще есть люди, которые других прохожих останавливают: «Смотри! Это же Рома Зверь!» То есть ему настолько важно, что он стоит рядом со мной и я ему расписываюсь, что он начинает абсолютно посторонним людям орать на все метро: «Вы чё, дураки, не видите? Это же Рома Зверь!»

Я жил на «Преображенке». Есть много причин, почему не переезжал. Каждый переезд влечет за собой какие‐то действия. Запариться, найти агента, посмотреть варианты, заплатить деньги, переехать со всеми шмотками и прочим барахлом на новое место. А зачем? А куда? Не было проблемы жить комфортнее или снимать квартиру получше и побольше. Меня все устраивало. Я не проводил там много времени. У меня на полу лежал матрас, на котором я спал. Самый обычный, не тоненький, как на раскладушку раньше клали, а широкий. Кухня была. Средства для записи музыкальных зарисовок: диктофон плюс бобинная «Награ». Мне был не нужен какой‐то ламинат или белые стены. Либо две комнаты. Машины стиральной не было, это да. Но я как‐то справлялся с этим. Я стирал вещи у Саши Войтинского: собирал их и ехал к нему. Майки, носки, нижнее белье стирал вручную. Тазик в ванной – быстренько прополоснул, и все. Мысль про домработницу вообще не посещала. С одной стороны, это чужой человек, ты ему не то что не доверяешь, просто это создало бы мне больше проблем, нежели решило. Одна обуза. Мне проще всю домашнюю работу делать самому, чем договариваться, когда человек придет убирать, стирать и мыть.

А «Звери» тем временем радовались наградам. Премии МУЗ-ТВ, например. «Лучшая рок-группа», понятно! У нас все награждения отмечались именно так – обычное пьянство на базе или поблизости в ресторане. «Тарелку» обмывали в «Амбаре» на Земляном. Поехали, обмоем? Поехали! Кто мог, тот ехал. И мы там пили водку, перемешанную с перцем халапеньо и еще с какой‐то ерундой – назывался коктейль «Мертвая голова». Мы пили эту «Мертвую голову», и она нас бодрила.

А в ноябре мы поехали в Рим на церемонию вручения European Music Awards MTV. Мы первые, кто стал артистом года Russian Music Awards, и поехали от России получать приз. Такой делегацией: я, Кирилл Антоненко, от канала поехала ведущая Тутта Ларсен, а от CD Land пресс-атташе Аня Ефимова. Я сказал тогда Тутте: «Смотри! Ты идешь с рок-звездой!» Ржали всю дорогу, подкалывали друг дружку… В общем, получили мы эту награду. С нами в гримерке тусила еще шведская группа The Hives. Забавно, мне понравилось. Duran Duran живые ходят. Посмотрели, как настоящее шоу делается, как работают музыканты, разные службы. Все отлажено. Мы же там не играли. Выступали только большие звезды типа Гвен Стефани. А победители из разных стран только выходили и получали статуэтки. Их даже отдельно снимали – прогоняли выход за наградой, а потом вклеивали в монтаж. Так что это была просто клевая тусовка. Это же MTV. Вау! Европа! И вообще мой первый выезд за границу, не считая Болгарии.

Рим меня покорил архитектурой, памятниками, насколько я мог оценить в таком состоянии. Походили немного пешочком, все же рядышком. Пошли на вечеринку. На следующий день улетать. Погуляли ночью. Просто прикольно: я в другой стране и получаю какую‐то награду. У меня есть возможность посмотреть на Рим. Здорово, круто! Как будто тебя взяли в космос прокатиться. Хочешь полететь на Марс? Хочу! Садись! Я – в Риме, офигеть. Давай нажремся? Давай! Лимончелло? Давай лимончеллу! Что там еще есть, пицца? Дайте что‐нибудь пожрать. Смотри, костюмы Canali, уау!.. Здрасте, мы лучшие российские артисты! Было весело, мы так угорели на концерте Franz Ferdinand, плясали, махали головами…

Ну и, конечно, «Золотой граммофон». Получилось так, что в этот день у нас был концерт в «Олимпийском». Мы вышли на сцену в майках с олимпийскими кольцами, по-быстрому получили награду и понеслись на площадку. Решили нанять сопровождение – ГАИ с мигалками, чтобы не опоздать к началу. Вообще было так… дергано. Граммофон… «Олимпийский»…

Я его вообще себе не представлял. Каждая группа мечтает собрать его. Когда весной мы вышли после концерта из Малой спортивной арены «Лужников», кто‐то из ребят прикололся: «Ну чё? Следующий концерт в Олимпийском?» И все заржали: «Да по-любому!» А теперь декабрь, мы несемся из Кремля в сторону проспекта Мира на сольник в «Олимпийском». Не слишком ли быстро?

Для нас и «Лужники»-то были наглостью, все произошло очень стремительно. «Олимпийский» – это статус. И если артист собирается там играть, всем понятно, что придет тысяч десять-пятнадцать. Вопрос стоял только в том, будет аншлаг или нет. И даже это не важно, потому что если человек играл в «Олимпийском», это уже круто. Это как вес взять в тяжелой атлетике. Возьмет – не возьмет. Иногда бывало, что не брали. Для нас это тоже было вызовом, а для журналистов и тусовки как развлечение: соберут – не соберут. О площадке говорили как о каком‐то мериле. Перед началом у Войтинского началась легкая паранойя: минут за десять он заходит в зал и видит много свободных мест. Его вывод: это конкуренты специально перекупили билеты, чтобы никто не пришел. Да просто вечер, пробки, Москва – понятно, что народ долго собирался.

Началось с небольшой лажи: в интро не совпал звук, видео и мы. Все разъехалось. И нам пришлось по-другому вступать. Первым в сет-листе был «Камикадзе». Он сам по себе хорош для фееричного начала шоу. Есть песни, которые не годятся для этой роли – открывать концерт или закрывать. «Камикадзе» – ударная песня. А давайте придумаем что‐нибудь – разоденемся как‐нибудь? А как? Фраки надевали? Прикольно же? Фраки, кеды, гитары – ирония. Переодевался я не так много в течение шоу. Я не для того пою. Но если в сценарии прописано какое‐то музыкальное вступление, которое позволяет уйти со сцены, отдышаться и переодеться, то почему бы и нет?

У нас был список композиций: на какой песне у нас что зажигается, когда кто выходит, когда фейерверк. Был задник: город, фонарики, многоэтажки – районы-кварталы. И внизу граффити. Делали «номера». Звучит как самодеятельность, как капустник в пионерлагере – а теперь номер от третьего отряда! На «Фабрике грёз» у нас были унитазы, как у Pink Floyd молотки. Выходили люди в противогазах, кидали туалетную бумагу. А я поднимался на телескопическом подъемнике, который был задрапирован красной тканью, подо мной росла тумба как трибуна. Такая вот аллегория.

На «Просто такую сильную любовь» мы не переоделись, а разделись. Ленточки выпускника – весь сценический костюм. Мы же поп-панк, как нас критики назвали. Я не возражаю: «Звери» же ближе к поп-панку, чем группа «Сплин»? Просто захотелось похулиганить, немного развлечься. Парни разделись, молодцы! А что я? Может, я не успел, может, нервничал. А может, я и не собирался раздеваться? Мне было неудобно, потому что я потом начинал следующую песню – там была пауза, а в тишине одеваться не с руки. А так я в штанах и могу дальше петь, быстро накинул на себя рубашку и пошел. Это не отмазка, так все и было. Цветы, которые я раздавал на «Для тебя», мы заготовили заранее. Цветы, конфеты. Обычно нам дарят цветы, а тут наоборот, ты их раздаешь – приятно.

Не было никаких пафосных мыслей в моей голове. У меня было лишь желание все отыграть хорошо, не сбиться, не слажать. Не упасть. Чтобы элементарно все функционировало, ничего не выключилось. Мы снимали концерт на видео, надо было еще и на камеры работать. Нам режиссер-постановщик съемки говорил, куда надо выходить, куда отходить, на какой песне, определил точки. Обычно, когда концерты такие большие снимают, они по настроению, по исполнению всегда хуже обыкновенных. Потому что это лишний стресс, и внимание, энергия не туда уходят. Ты не расслабляешься, не занимаешься тем, чем должен, ты все время думаешь: а хорошо ли я выгляжу? А куда я должен сейчас повернуться? Удовольствие я получил лишь от того, что ничего особо не слажалось. И хорошо – уже достижение. Нет, конечно, мы радовались. После концерта поехали на студию и пили.

Тот концерт я не так себе рисовал в голове. Но с чем‐то приходится мириться. Ты все время находишь компромисс, стараешься чего‐то не замечать. Всегда после концерта остается такое послевкусие – хотелось бы сделать лучше. Ты отдаешь во время выступления все, а потом думаешь, что могло быть иначе. Удовлетворения от самого мероприятия не наступает. Это же финал, а финал – это всегда грустно. Точка. Отыграли и забыли. Слава богу. Идем дальше! Хорошо, что это все закончилось…

На следующий день после «Олимпийского» мы приехали с Войтинским на Воробьёвы горы. Стояли и смотрели на Большую спортивную арену «Лужников». Саша говорит:

– Ну что, в следующем году здесь?

Я говорю:

– Давай.

Мы посмеялись, выпили и задумались.