Япросто писал песни, и мы с Сашей их записывали, сидели вдвоем над аранжировками. Вел процесс он. Саша забивал барабаны. Примитивно совсем, без сбивок, без остановок. Просто как подложку. Я играл на басу. Потом Саша говорил: «Все! Отдай, у тебя плохо получается!» Сам брал в руки бас-гитару и начинал наигрывать. «Саша, у тебя тут плохо выходит, дай я сам это место сыграю, а ты вот то». Мы записывали, потом резали, множили… «Давай теперь гитару!» Я брал гитару, и мы записывали ее партию. «Теперь, Саш, давай стринги, клавиши, какой‐нибудь фон…» Он быстро чего‐то там наигрывал – так появлялась некая картинка. Потом я пропевал свой вокал. А дальше мы думали, делать ли где‐то какую‐нибудь вставку, проигрыш или не стоит, может, какое музыкальное украшательство или эксперимент.

Однажды мы сидели на студии и беседовали. Я рассказывал историю про Свету из Новороссийска. Саша незаметно включил диктофон, положил его в нишу под столом. Мы говорили часа два-три, я рассказал все как было: как познакомились, как все развивалось, как я приезжал, какие знакомые общие были, в какие места ходили, о чем вместе думали… А он взял и все это записал, порезал и склеил – получился небольшой монолог, который он вставил в песню «Дожди-пистолеты». Без моего ведома. Я как‐то приезжаю в студию, он говорит: «Я сделал вставку, вещичку кое‐какую» – и включает мне запись.

– Саш, ты чё сделал такое? Это же моя история.

– А что, тебе жалко? У тебя же все это было?

– Было.

– Жалко людям рассказать? Мне ведь рассказал.

– В принципе, нет.

– Ты чего‐то стесняешься?

– Нет.

– Ну вот и все.

С «Маленькой „с“» тоже была история. Мы долго ее сводили. Я сидел-сидел, слушал-слушал… А потом в каком‐то порыве схватил Сашин диктофон, забежал в туалет и начал на него надиктовывать. «Алло! Алло! Мне тебя не слышно…» Мне в этот момент представилась ситуация прямо по тексту. «Алло, не отвечали… мы быстро исчезали… алло…» Вообще, у меня часто бывает, когда одновременно возникает в голове столько ассоциаций и все они сплетаются. В тот момент мне почему‐то вспомнилась песня Высоцкого: «Девушка, здравствуйте!.. Семьдесят вторая! Жду, дыханье затая! Быть не может, повторите, я уверен – дома! А, вот уже ответили… Ну здравствуй, это я!» И мне почему‐то представилось – пурга, я стою в старой телефонной будке, кричу: «Алло! Алло! Мне плохо слышно!» Вроде я куда‐то улетаю, а на том конце провода девушка, и я кричу ей: «Не переживай, мы обязательно скоро встретимся!» И вот я стою в туалете, как дурак, и на диктофон записываю это. Со стороны могло показаться, что я в бреду, а я был весь в той героической атмосфере.

Записав это, как будто бы спокойный, я захожу в студию, а сам думаю: что я сейчас Саше скажу? Как объясню, что я в туалете делал, зачем орал, что это было? Как объяснить состояние, в котором все это может наговорить на диктофон абсолютно трезвый человек? «Саш, я вот тут такую штуку записал. Хорошо бы в проигрыш вставить, вот файлик, только не слушай кусками, давай целиком». Мы придумали проигрыш, гитару записали, подложили монолог и только тогда проиграли. Получилось здорово: появился позитив, такая легкость и романтика, искренняя и беззащитная.

Экспериментировали мы с Сашей жестко. Для нашего дела даже проституток приглашали… Так, секундочку! Не надо вот этих вот осуждающих глаз! Я все объясню. Мы записывали «Просто такую сильную любовь», в которой ближе к концу есть проигрыш: тут-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту… Там должны были звучать слова: «Ты такой хороший». Наподобие как в «Для тебя»: «А ты всегда будешь меня любить?» И мы задумались: кто же это может произнести лучше всех? Решили, что это должны быть проститутки. Те, что на улице стоят. Мы поехали на Садовое: они стояли там в районе Сухаревской площади. Сняли ночную бабочку, заплатили деньги, повезли в студию. Она‐то думала, что ее наняли по назначению. Приехали. Она спрашивает:

– Что делать будем?

– Вы должны встать перед микрофоном и сказать вот эту фразу.

– Что мне нужно сделать?!

– Мы не будем с вами заниматься сексом, вы за эти деньги просто скажите фразу вот в этот микрофон.

Она микрофона боялась больше, чем члена. Долго не могла ничего из себя выдавить. Тогда я понял, что проститутки – это не актрисы. У нас в архиве остались файлы, где эту фразу говорят продажные женщины. Разные. После записи мы с ними прощались.

«Делай, что захочешь, и не будет стыдно». Так начинаются «Пингвины». С ними мы тоже повеселились, вставили голоса из мультика «Простоквашино». Матроскин кричит там: «Ура-а-а!» И еще вот это: «Тук-тук. Я почтальон Печкин, принес газету с заметкой про вашего мальчика». Мы сделали это, чтобы подчеркнуть состояние героя – он немножечко в бреду. От любви, от происходящего. Такое душевное расстройство. Оттого и «санитары-суки».

Как‐то я написал и принес Саше на студию «Быть добрее». Спел под гитару, как обычно. Саша ее записал и говорит:

– Прикольно, но какая‐то это бардовщина вроде?

– Что родилось, то родилось.

– Давай-ка на клавишах каких‐нибудь смешных попробуем.

Он умеет на клавишах играть, поэтому все время их везде вставляет. Хорошо, сделали клавиши, я спел. Послушали – опять не то, не прет. Мы же с диктофонами забавлялись, ерундой всякой занимались, какие‐то звучки прописывали. Самодеятельность на любителя… У Саши была такая смешная программа, которая ускоряет звук. Он предложил попробовать. Мы так ржали! Мы не могли даже дослушать куплет до конца, Войтинский нажимал на паузу и по полу ползал от смеха. Потом мы успокаивались, он снова включал – и мы опять на пол. Может, я пел и серьезно, но когда это ускорялось, слушать спокойно было нельзя. Саша задумался: «Что будем с этим делать? Вот мы ржем, а дальше‐то что? Может, так и оставим?» Так и оставили.

Но не все было так легко и задорно. Мы долго мучились с «Фабрикой грёз». Я пел ее бесконечное количество раз. Потом начал не петь, а орать. Потом нежно и вкрадчиво, как угодно. Я искал краски. Но в конце концов мы с Сашей поняли, что ее невозможно спеть целиком никогда, с одной эмоцией. Песня очень противоречива. Было проще ее склеить из разных кусочков – разных состояний, подобрать разные эмоции и собрать по частям это чудовище. Потому что «Фабрика грёз» – это песня-монстр. «Фабрика грёз» – это не один Голливуд, это шире. Гигантская бурлящая индустрия. Мы придумали историю, в которой я больной, сумасшедший человек, влюбляюсь в телеведущую, сбегаю из дурдома. В городе начинаются беспорядки, погромы. Я иду по улице, прохожу мимо магазина бытовой техники, а там телевизоры в разбитой витрине, все охвачено огнем. И я «спасаю» телевизор, в котором ее лицо. Вот это то, что происходит в нашем обществе.

Запись в студии – это тоже преодоление себя: тяжело стоять в маленькой комнатушке перед микрофоном в пустоте. Бывают моменты, когда ты совсем ничего не можешь. Тогда ты прибегаешь к каким‐то актерским способностям. А иногда тебя настолько прет, что невозможно остановиться. Башню срывает, когда что‐то не получается: «Гребаный крот! Достало меня это!!!» И тебя уже выворачивает наизнанку. В конце «Фабрики грёз» я реально блевал.

Иногда надо чем‐то себя стимулировать, какими‐то мыслями о просвете. И мы делали паузы, Саша писал на доске маркером цифры – количество наших будущих концертов: «Смотри-ка, если их будет столько, мы сможем заработать и расплатиться с долгами!» Такое мечтательство, фантазии, когда ты отсоединяешься от реальности. И на доске вдруг – раз! Вырисовывается красивая картина. И ты уже видишь себя на концерте: большая сцена, крутые барабаны, комбики, гитары, зал набит людьми, и ты играешь для них…

Ну ладно, что тут у нас? Давай вокал наложим?.. Возвращение в реальность. А реальность такова: хотим мы того или нет – это все равно бизнес, не совсем развлечение. Это вложение денег. Их же откуда‐то надо брать? Потом, если будут концерты, будут гонорары. Содержание группы, участники которой должны получать зарплату. Мы примерно представляли, насколько хорошо должно быть, чтобы это дело окупилось хотя бы минимально. Чтобы у нас с каждым годом не рос долг. И вот когда мы уставали работать, мы рисовали на доске цифры и мечтали.

Мы с Сашей с самого начала сотрудничества решили сразу все финансовые отношения между нами выяснить и как‐то закрепить на бумаге. Что мы сделали? Мы написали какие‐то права и обязанности друг перед другом. Что будет, если так‐то, а что будет, если так‐то. Как будет распределяться прибыль, потому что Саша был научен опытом. Он же взрослый человек и прекрасно понимал, что если сейчас этого не сделать, потом могут возникнуть вопросы. А мне это не было интересно, казалось такой хренью. Да потом что‐то поделим, сейчас‐то нечего! Но когда приходит «потом», ты говоришь, что больше сделал. И начинаются ссоры, дележ. Поэтому Саша мудро поступил и предложил с самого начала, когда еще ничего нет, все расписать.

Классика, обычный договор на пять лет. Прибыль с концертов, сколько музыкантам, звукорежиссеру… остальная сумма делится между Билыком Р. В. и Войтинским А. С. 50 на 50. Саша – предоставление студии, аранжировки, аппаратуры, выпуск видеоклипов, я – предоставление материала, текстов и музыки. Распределение прибыли после погашения долгов. Мы проговорили, написали, распечатали, посмотрели. Да ну его, может, не будем подписывать? Нет, не будем. Нам показалось, что если мы подпишем эти бумаги и заверим у нотариуса, то это будет как‐то нечестно. Что‐то нам в этой процедуре не нравилось. Как будто брачный контракт между супругами. И договор у нас остался устным.

А девушки у меня тогда не было. Ну как… Бывали такие не романы даже, а знакомства, как удовлетворение каких‐то личных запросов. Такое легкое. А что я? Я не против, я одинокий. Конечно же, находились девушки, которым тоже, может быть, не хватало этого. Которые все время глазками стреляют. Расставляют «капканы». Те самые. А я был нормальный мужчина, еще и музыкант перспективный, начинающий. Поэтому случались некие отношения, без претензий. Да – да, нет – нет… Иногда, конечно, там проскальзывало такое, потому что девушка же не может быть до конца прагматичной. Где‐то внутри все равно теплится какая‐то надежда: а вдруг? Поэтому «такси везет куда‐то». Было такое время – такси, маршрутки, звонки на домашний телефон, мобильного‐то нет. Ну что, может, встретимся? Замутим что‐нибудь? А ты смотришь в кошелек и думаешь: «Господи! Куда ж встречаться‐то, денег нет, тоже джентльмен!» И начинаешь намекать, что денег нет и идти куда‐то без них невозможно. А она совершенно спокойно: «Да я щас приеду, все сама привезу!»

Когда влюблен, тебе все равно, есть деньги или их нет. Ты мчишься, летишь! Когда ты влюблен, тебе не важны такие мелочи, как проезд, какие‐то бытовые детали и подробности. А в этих отношениях было все более прагматично: «Ну, кто купит водку?» И при этом все достаточно естественно. То есть это люди, которые не скрывают подобные мелочи, не стесняются о них говорить. Такие раскованные, более реальные девушки. Приземленные – так про них говорят. Даже не деньги их интересуют, а больше секс, чтобы без этого «я тебя люблю, я скучаю».

Такую сразу видно, она всем своим видом показывает: «Чувак! У меня претензий нет». И у меня тоже претензий не было. Такие отношения происходят между мужчиной и женщиной не по любви, а для удобства. Ставятся такие капканчики: она вроде бы не может сама подойти и сказать: «Пойдем с тобой переспим». Кто ж такое в лоб говорит? Даже тут свои прелюдии имеются. Она пробует, она в поиске, она активно ищет, и у нее много «капканов» – не ты один. Может, в глубине души она понимает, что это не жизнь, поэтому оправдывается перед подружкой: годы идут, а всего же хочется.

Войтинскому «Капканы» очень не нравятся: «Ну что это такое? Откуда такая неоправданная агрессия, жестокость, Рома?» Ты ставишь втихаря капканы на баранов. Такого не бывает! Никто не ставит капканы на баранов, их ставят на волков, на медведей… Но на меня их ставили, конечно. Я ходил по улицам, знакомился с девушками у метро. Я потом понял, что это не совсем хорошие девушки.

Однажды вечером я ехал на троллейбусе на свою Хабаровскую улицу. Я стоял в конце троллейбуса у заднего окна в левом углу, в таком месте, где, когда дверь открывается, за ней такой закуток образуется. Чуть поодаль стояла девушка. Белые крашеные волосы, кожаная куртка. Она тоже зашла на «Щёлковской». Был час пик, люди толкались, на остановках массово входили-выходили. Чем ближе было к Хабаровской, тем более пустым становился троллейбус. Мы ехали и все время переглядывались. Мне было приятно, что она на меня смотрит. И вот моя остановка, я начинаю выходить – смотрю, она тоже выходит. Думаю, дай-ка наберусь смелости и подойду. А я очень стеснительный, я никогда так не поступаю.

– Прикольно, мы тут с вами ехали весь маршрут вместе до одной и той же остановки. Это судьба! Я живу вон в том доме.

– А я вот в этом, – она махнула рукой в сторону дома через дорогу и дальше идет, как бы к себе домой, но в одну сторону со мной.

И вот переход через дорогу. Я предлагаю:

– А не хотите ли выпить чего‐нибудь, посидеть на улице? Если у вас есть время, конечно.

Она согласилась, я очень удивился. У меня до этого никогда так легко не получалось знакомиться. Честное слово! Чтобы раз – и человек тебе не отказал. Я очень обрадовался. Как раз в этом доме напротив был круглосуточный магазин. Я купил пива и джин‐тоник. Я, конечно, у нее спросил:

– Что вы хотите?

– Ну, пива.

– Где будем пить? Вот мой дом, хотите ко мне подняться? Если нет, можем во дворе посидеть…

– Конечно, хочу.

Мы пришли ко мне и… пропустили два последующих дня. После этого я никогда ее больше не видел. Она просто оделась, собралась и исчезла. Я безрезультатно пытался до нее дозвониться, я же не могу так. Зачем мне такое надо? Как‐то неудобно. Что это вообще такое было? Тем более человек напротив живет. Оказалось, что ей нормально. Есть такие женщины, которые как мужчины. Это не плохо, это просто бывает. Многим такое нравится, мечта мужчины! Чтобы без всяких претензий, без предъяв. Обычно же как бывает? Они начинают названивать: «Может, сходим куда‐нибудь?» А ты чувствуешь, что все это было зря, тебе приходится оправдываться, от тебя каких‐то отношений требуют…

Но это не про капканы, я не почувствовал, что она воспользовалась мной, поставив на меня «капкан». Ей просто нужен был кто‐то. Было одиночество. Она передохнула, а потом так же одиноко пошла дальше. Это было как вспышка. Я так и не узнал, как ее зовут. Не спросил, потому что знал, что не запомню никогда. Я знал это уже тогда, на протяжении тех двух дней, которые с ней провел. В том‐то и дело, что любая одинокая девушка хочет не просто секса, она ждет продолжения, взаимоотношений, семьи. Вдруг, может, что‐то получится с этим человеком. Так же все мыслят? А тут такое равнодушие к отношениям было! Как спокойно зашла в квартиру, так спокойно и вышла, с теми же самыми эмоциями.