Прошло довольно много времени с тех пор, как мы съездили к Войтинскому. Как‐то звонит мне Валера:

– Слушай, надо встретиться. Приедешь к Саше? Дорогу помнишь?

Мы встретились: Саша, Валера и я. Валера говорит:

– У нас тут родилась идея: делать музыкальный проект с тобой. Я буду тексты писать, Саша – музыку, а ты будешь петь.

Меня совсем не покоробило, что я буду петь не свои песни. Мне просто очень хотелось что‐то делать. Мне было приятно, что нашлась компания людей, с которыми это возможно. Я же прекрасно понимал, что никто из них не продюсер. Но я видел гитары, барабаны нормальные, микшерский пульт. Круто же песню записать, пусть и не мою! Здорово! Полиенко говорит:

– Надо недели две, чтобы я текст написал. А потом мы тебя поселим в отдельную квартиру.

Я сказал сестре, что скоро съеду. Я так ждал, чтобы прошли поскорее эти недели! Я очень хотел переехать куда‐то, чтобы жить одному и заниматься музыкой. И вот наконец‐то это свершилось. Мы поехали с Сашей снимать мне квартиру. У него была красная BMW, на которой он страшно гонял. Когда я в первый раз сел к нему в машину, я очень испугался. «Да ты не переживай, все нормально, никто пока не погиб!» – он так шутил.

Мы приехали снимать квартиру на Хабаровской улице. Это там, где заканчивается Щёлковское шоссе, рядом с поворотом на МКАД. Район называется Гольяново. Однокомнатная квартира стоила 170 долларов в месяц. Дверь открыли хозяин с женой, стали задавать вопросы: а кто здесь будет жить? Москвич ли? Саша говорит:

– Я – москвич. Я ручаюсь за парня, который будет жить. Он музыкант и будет жить один.

– О, музыкант…

Нам показали квартиру: комнату, кухню, ванную с туалетом. Все было такое раздолбанное! Но мне это было абсолютно не важно. Я радовался, что у меня будет свой дом. «Да-да, подходит, подходит!» – я согласился, не особо рассматривая. Они извинились, что в люстре не было лампочек, предложили еще раз взглянуть при свете дня, но я не настаивал: «Нет, все отлично!» Мне лишь бы только съехать от сестры побыстрее и одному жить. Подписали договор, заплатили деньги. Саша заплатил. Я перебрался туда на следующий же день.

Утром, когда я, радостный, приехал туда с вещами, открыл уже своими ключами дверь, увидел комнату и, конечно, чуть-чуть разочаровался. Обои были жуткие: половина от стены отошла, затертые, грязные, особенно возле дивана. У выключателя вообще все было черное, видимо, перегорало неоднократно. Старый черно-белый телевизор, диван полуразвалившийся – за гранью. Все было настолько раздолбанным… Но это было не важно.

Пришел электрик, починил свет. Я весь день наводил порядок: окна вымыл, отдраил ванную, туалет, кухню. Убрался в комнате, расставил свои какие‐то книжечки (я несколько с собой привез из Таганрога, одна из них Ремарка, кажется, была). Еще фотографии повесил, CD-диски на веревочках, несколько картинок и пару рамок, которые я склеил из обрезков плинтусов с работы. Надо же как‐то украшать свое жилище! А еще мне выделили магнитофон – бумбокс, в который сверху вставляется диск. Потом я отправился на улицу и прочесал местность, изучал, где какие магазины, где еду можно покупать, сигареты.

Наступил вечер, надо было ложиться спать. Какое‐то постельное белье у меня было – сестра Наташа дала. Я постелил, выключил свет и лег. А через какое‐то время услышал странный хруст в комнате. Что‐то трещало, шуршало, двигалось. Думаю, что за хрень?! Я включил свет… И увидел, как под эти самые обои, отходящие от стены, стали залезать тараканы. Их было столько! За батареями, за плинтусами, в шкафах… Я, конечно, видел днем несколько штук на кухне, но не мог предположить, что их столько в комнате! Все же знают, как мужчины полы моют: посередине протер, а что там под диваном творится – нафиг отодвигать? На следующий день Саша привез всевозможные баллоны с жидкостью против тараканов, какие‐то химикаты, мелки. И я сдуру стал брызгать этим на все вокруг, уничтожать врагов. И только потом понял, что наделал: спать я там не мог – этими химикатами воняло нечеловечески. Вся квартира в ядах! Сколько я ни проветривал, раскрыв окна и двери, все без толку.

Саша вообще был очень такой… Не то что заботливый, а переживающий за все. Меня очень удивляло, как он ко всему относился чересчур эмоционально. Даже с тараканами этими – привез целую гору всяких средств. Или, допустим, если нет у меня кастрюли или чайника, он привозит гору кастрюль и чайников. Он всегда все делал максимально. Поначалу, когда мы с ним только познакомились, он, конечно, мне не очень понравился. Он шутил. Была эта московская неискренность. Немножечко цинизма. Он постоянно задавал вопросы, будто не знает чего‐то. Меня это сильно раздражало. Чего он до меня докапывается? И еще эти его очки, интеллигент какой‐то, а сам с этими косичками, ботинками. Персонаж, короче. А потом, когда мы уже разговорились, все встало на свои места. Встретились московская размеренность и зрелость с таганрожской безудержностью и молодостью.

Постепенно я обжился. Даже начал рисовать. Купил себе в соседнем канцелярском магазине гуашь, акварель, кисточки, бумагу. Притащил все это домой: буду творить! Рисовал ахинею всякую. Узорчики абстрактные, разводы, разноцветную рябь. Потом нарисовал картину «Ледоколы». Ледоколы исчезают, океаны остаются… побеждают. Побеждают сильные люди и сильные чувства. А капитаны, которые рвутся куда‐то, пытаются покорять, они исчезнут все. Рисую я не очень, но кораблик нарисовать смогу. Всего картин я нарисовал штук десять. Тут еще что важно: ты хочешь нарисовать дорогу какую‐нибудь, машину, девушку или застолье, а навыков нет. Поэтому рисуешь какие‐то абстрактные вещи. Вся квартира была в этих красках. Рисунки я приклеивал прямо к стенам.

Какое‐то время я еще работал на стройке, а потом наступил момент, когда появились тексты, музыка и надо было уже записывать песни. И вот Саша говорит:

– Надо тебе заканчивать работать на стройке. Мы взяли в долг у одного товарища под этот музыкальный проект, и у нас есть деньги на твое содержание.

Было десять тысяч долларов под наш проект. На меня – примерно долларов 300 в месяц: 170 на оплату квартиры и 130 на жизнь. На еду приходилось рублей по 60 в день. На моей улице Хабаровской был рыбный магазин «Океан», а вдоль него тянулся рынок, не такой цивилизованный, не крытый, а просто лотки. Там, конечно, стояли бабушки с капустой, огурчиками. Азербайджанцы продавали фрукты. Окорочками замороженными торговали с машин. Вот там я и покупал все продукты, потому что на рынке было дешевле, чем в магазине или супермаркете. Я выдумывал, что буду сегодня есть. Так рассчитывал, чтобы хватило денег на еду на месяц. И мне хватало. Иногда я варил борщ и растягивал его дня на три. Но чаще всего я покупал рыбные консервы в этом «Океане»: я очень любил морскую капусту, покупал ее в банках и ел. Мне не хотелось тратить время на приготовление пищи, а хотелось ездить в студию и все время работать.

Один я в город выезжал очень редко. По дороге на студию или обратно я любил гулять в парке Сокольники, наблюдать за людьми – кто с кем как общается. Кто‐то на аттракционах катается, кто‐то сахарную вату ест. В «Трамвае» она присутствует. Я хотел, чтобы ко мне кто‐нибудь подошел, пообщался, заговорил. Мне хотелось с кем‐нибудь познакомиться, потому что, кроме Саши, Полиенко и еще человек трех, я никого тогда не видел. Мне не хватало общения, хотелось побыть в обществе. А вдруг какое‐то знакомство? И я приезжал в Сокольники. Они мне были известны с детства: я читал книжку про то, как Ленин приехал к каким‐то детям в Сокольники. У меня слово «Сокольники» связано почему‐то с иголками. Да еще и рассказ тот назывался «Дети и елка». Так что была и какая‐то праздничная ассоциация.

Я все время проезжал мимо на трамвае – хромом, потому что трамваи, когда едут, качаются, неровно идут, как бы прихрамывая. Иногда я выезжал из дома часа за три, чтобы погулять в Сокольниках. Там стояли агрегаты, которые делали сахарную вату. Я своими глазами видел, как «тает и течет сахарная вата». А еще там был прокат, где было можно взять самокат. «Сладкий лимонад» – это просто газировка обычная, ее пролили, вот и «липнут самокаты». Такие моменты бывают, когда на миг все пространство замирает, как в «Матрице»… Трамвай, который тебя везет до Сокольников от Подбельского. Одиночество жуткое. Нет уж, я не буду старым. Не буду!

А еще в Сокольниках был шахматный клуб. Прямо под открытым небом стоят столики и рядом будочка, где выдают доски, шахматы или шашки. Мужички, а то и деды в кепочках за столиками – классика московская, как я ее видел в старом кино. Сидят, в шахматы играют, а вокруг ходят люди, наблюдают, обсуждают, подсказывают, советуются. Кто‐то что‐то записывает. Часы у них такие специальные на столах, когда делаешь ход и на кнопочку нажимаешь. Мне так понравилась эта атмосфера! Сначала я просто смотрел. А потом мне предложили сыграть. Какой‐то мужик подошел:

– Интересно?

– Ага, интересно. А вы тоже играете?

– Играю. А давайте с вами сыграем, молодой человек?

Я сел за столик перед шахматной доской и будто вошел в какую‐то роль. Окунулся в этот мир, где люди говорят «молодой человек», «партеечка», «не будете ли вы так любезны?» Старые взрослые фразы, которые молодежь никогда не употребляет. И я в шутку для себя, а для него всерьез тоже перешел на этот язык, и мы так мило с ним беседовали. Его звали Аркадий, отчества я не запомнил. Мы сидели, курили, играли в шахматы. Я сразу его предупредил, что играю плохо. На что он улыбнулся: «Шахматы – игра такая, не обязательно играть хорошо». Меня играть научили ребята в школе, показали, как пешка ходит, ферзь, какие‐то основные ходы, защиты, стандартные классические формы и так далее. Сидели мы с этим Аркадием, играли и общались на местные темы.

– Я тут уже давно играю.

– И что тут поменялось?

– Да не очень‐то и поменялось. Главное, что клуб этот у нас остался. Понастроили тут разного, а вот раньше…

И начал молодость свою вспоминать, танцплощадки, свидания – все в таком роде, как он в Сокольниках тусил. О каких‐то мелочах говорили: вот, обещали послезавтра дождь… А я так втянулся в разговор: сижу, солнце светит, листья на деревьях зеленые, мужики аккуратненько разливают из фляжечек в стаканчики, все цивилизованно, мусор убирают. У кого‐то бутербродики с собой, термос с чайком. Так мило сидят, играют в шахматы, трут о своем. Кстати, женщины тоже там бывали. Лет от тридцати. Приходили и молодые пары. Смотришь, парень с девушкой сидят и в шашки режутся. Но основная масса – более взрослые люди, пожилые.

Я думал: вот это и есть, наверное, настоящая Москва. Вот такие они – московские люди: спокойные, добрые коренные москвичи. Они собираются в своем парке Сокольники и проводят здесь свободное время. И я подключился к этой хорошей доброй компании. Интересно послушать, как люди жили когда‐то в Москве, что они делают сейчас. Если с этими персонажами пообщаться по душам, можно много узнать интересного. Вроде ничего тебе такого не говорят и не грузят своими воспоминаниями или проблемами, тебе комфортно – вот это удивило. Никто не плачется, власть не ругает.

После Сокольников я приезжаю в студию – а Саши нет. У него всегда были еще дела. Мы договаривались встретиться, допустим, в восемь вечера. А он опаздывает. Полчаса, час. Я сижу под козырьком, если дождь или снег. Пишу песни в блокнот, сочиняю что‐то для себя. У меня тогда и в мыслях не было что‐то писать для этой работы. Это же грамотные люди, один пишет тексты нормальные, другой музыку. Что я‐то буду лезть? Я буду петь. Но вот как петь, я и не понимал. Так или эдак… Какие краски добавить? Как все это исполнить?

Песни были в разных стилях: какой‐то полурэп, электронный панк. Слова не то чтобы странные, но жесткие, замудреные. Саша и Валера мне объясняли: а давай сейчас грустно попробуешь, а теперь с ухмылкой. Сейчас нагло. Сейчас расслабленно. Теперь без ухмылки, серьезно. Вот песня «Фабрика грез» – она о чем? Песня напичкана информацией, но какой – понять невозможно. Слишком много недосказанного. Все вскользь, поверхностно. Я это чувствую. Но такие песни мне нравятся, они прикольные, потому что непонятные.

Я пытался делать так, как делал в Таганроге с песнями на слова Бондарева, то есть представлял, что это мой текст. Только здесь это не срабатывало. В Таганроге я пел и пел, не особо заморачиваясь, а теперь задачи были уже другие. Мы искали. Это была Москва. Мне не до того было, чтобы вписываться в текст. Слова и слова. Их нужно спеть. Мне казалось это все каким‐то авангардом. Я пытался это воспроизвести. Воспроизводил. Саша говорит: «Нет, все, конечно, понятно, только надо по-другому. Давай с другой интонацией!» Меня они мучили: надо мягче, а теперь надо жестче. А еще как?.. Но это было интересно.

Я стоял перед микрофоном в студии и пел по десять, двенадцать часов подряд. В перерывах курил, а потом снова возвращался к микрофону. В паузах молчал. Я вообще иногда надолго замолкаю. Это меня так клинит. Когда даже и не конфликт, просто идет обсуждение, а у меня в голове все по-другому, и я не согласен, но сказать не могу. Мне не дается такое: «Я не хочу говорить на эту тему». Я просто выключаюсь, замолкаю и сижу. В такие молчаливые моменты я думаю, как неправильно все развивается. И вроде уже хочется заговорить, а я все равно молчу. Такой думаю: ну сколько я еще буду молчать? Но что‐то меня держит. Спрашивают: что молчишь? А я не отвечаю. Потом проходило время, и я отходил. Вот так замыкало. Это еще в детстве началось. Мама говорила: «Губы надул и сидит!»

Мы работали в студии втроем несколько месяцев. Мы пробовали все. Миллион вариантов и красок! Но ничего не выходило из этого. Может, оно и получалось неплохо, но чувствовалось, что это не то. Наверное, потому, что я сам не понимал, о чем пою. Наступил момент, когда стало ясно: надо с этим завязывать. Но я Саше сказал: «В Таганрог не вернусь».

Мы встретились вечером на студии и до утра с Валерой пели «Капитаны, океаны». Саша это записал. Так, для истории. Оба орали страшно, напились же. Всю ночь проколбасились. Ледоколы исчезают, капитаны остаются. Все в тумане. А потом я достал из кармана листок А4: «Я песню написал». Положил перед собой этот листочек и стал петь: «Мы встретимся с тобою у первого подъезда…» Почему‐то эта фраза про подъезд Сашу зацепила…

А как я ее написал? Я сидел один в квартире. В холоде. Вокруг тараканы. Я смотрел на вид за окошком: там ездили машины и больше ничего. Мне не то чтобы хотелось свою жизнь раскрасить, я просто очень люблю придумывать. Я же не хочу, чтобы в песне было бухло, машины и тараканы. Пусть бухло и машины, но не тараканы, а девушка. И я начал чуть-чуть фантазировать. У меня подъезд остался, но появились текила, мартини, магазины… Это про белый костюм Остапа Бендера, чтобы все смотрели на нас. Мы пойдем гулять, грабанем магаз. Ведь мы же пара гангстеров. Бонни и Клайд! Романтика жесткая. Галстук для тебя надену. Мы понтуемся с тобой, у нас свадьба…

Я допел, вышел к ребятам. Валера говорит: «Все нормально. Молодец. Я больше вроде как не нужен. Я ухожу с проекта…» После того как Валера отстранился от проекта, Саша мне сказал: «Пиши сам, пиши о том, что с тобой происходит». И я стал писать. О том, чтобы взять мои таганрожские песни, вопрос не стоял – чего возвращаться к прошлому‐то? Я просто стал писать новое, как писалось.

Я не старался как‐то ассимилироваться в Москве. В общении с Сашей часто чувствовал себя как провинциал. Однажды мы решили встретиться не на студии, а где‐то в городе. В ресторане. Мы встретились в «Амбаре» на Земляном Валу. Он‐то туда ходил с открытия, а для меня все это было дико. Ну не дико, а так… типа «о, московский ресторан!». Саша говорит: «Вот меню, заказывай». Я заказал форель. У нас на юге она не водится. Мне принесли форель, и я ее ел. Для Войтинского это был просто ресторан, для меня – нечто! А он там встречался с людьми, говорил о делах… Вся эта «атмосфэра» была достаточно прикольной. У Саши тогда была маленькая модная Nokia: красивый телефон с маленькими кнопочками. Мне тоже такой хотелось.

Домой в Таганрог я тогда ездил, но очень редко. За какими‐то вещами, ну и просто маму проведать. В один из приездов в Таганрог я забрал трубу Лёхи, потом на студию Саше ее отвез. Я бы и чаще ездил, но денег на эти поездки не было. Собираюсь ехать, говорю Саше:

– Саша, я хочу домой съездить.

– Надо взять билет на самолет и полететь.

– Это дорого, лучше на поезде.

– На самолете же быстрее!

– Понятно, что быстрее, но денег‐то нет.

Мама спрашивала, чем я занимаюсь в Москве, я рассказывал. Переживала за меня: молодец, продолжай, ты там смотри посерьезнее, поаккуратней. Но как мама может знать, что такое музыка? Не важно, чем бы я занимался, – она в любом случае переживала бы за то, что я делаю, строительство это или музыка. Если бы я ей сказал, что стал прорабом на стройке, начальником отдела или что песню записал и, может, ее на радио возьмут, она бы одинаково за меня радовалась. Не то чтобы она не верила. Я и сам не верил. Нет же такой цели – стать звездой. Я занимался этим всем, потому что было интересно. Потому что это творчество. Были, конечно, мысли «хорошо бы…», но чтобы так заморачиваться, идти к этому, стремиться – такого не было.