Брякнули цепи – Константина подтолкнули вперед, поравняв со мной. Мы вместе замерли напротив Смога. Черный дух выглядел так, словно глубоко ушел в себя и стоял не шелохнувшись. Был тихим, погруженным в размышления, отрешенным. Таким, каким часто представал передо мной и остальными, изредка выходя из этого состояния, лишь иногда проявляя эмоции. Неудивительно, ведь это место навевало на него поистине чудовищные воспоминания. Наверное, картины былой трагедии снова проносились перед его внутренним взором.

Именно тогда он стал таким, какой есть, и чуть лишился рассудка.

Или все же лишился… Здесь в этих стенах умерла Алена, после чего Константин был заточен и впоследствии расщеплен отцом. И воскрешен матерью.

Константин стал олицетворением ужаса и самой смерти, в наихудшей, безобразной ее ипостаси. Благодаря произошедшему тут он навсегда сроднился с ней.

Мы стояли рядом, почти соприкасались плечами, смотрели на Чернобога и на его детей, застывших в другом конце зала. Я с горечью осознавала, что не только мое появление здесь, в аду, было тем, что спутало изначальный план Яна.

Чернобог застал их здесь, когда они пытались проникнуть в тюрьму, где содержался Троян. Он столкнулся с ними здесь, либо кто-то из цмоков или туросиков, служивших Смогу, перехватил их, обрекая стремление освободить Трояна на неудачу.

И теперь мы с Константином застали их разговор с отцом, который был в самом разгаре, невольно прервав диалог.

Смог, отвернувшись от Яна и прочих, прибывших с ним, всецело приковал свое внимание к Константину.

– Не прибыл ли ты сюда, мой падший отпрыск, чтобы наконец искупить грехи? – спрашивает Смог, соблюдая клятву больше не называть его собственным сыном, как и остальных детей, кроме Александры. – Или пожаловал, дабы свершить новые?

Белый свет пустоты, струящейся из глаз Чернобога, из прорезей в шлеме, под которым клубится непроницаемая тьма, ложится на мою кожу.

Свет Смога – осязаемый, я ощущаю, как он скользит, обдавая меня холодным прикосновением, как ползет по лицу, по шее и ключицам, а затем трогает ладони. Сердцебиение учащается, грудную клетку сдавливает, мне становится тяжело от ощутимого перепада температур – раскаленного воздуха пекла, незримого пламени и ледяного взгляда, жалящего морозом. Прожекторы глаз озаряют мою кожу холодным светом, но я не знаю, смотрит ли Смог на меня с любопытством или с безразличием, как на незначительную песчинку вселенной.

– Что побудило тебя, Константин, явиться в место, откуда ты был изгнан? – Голос был ровным, стальным, безэмоциональным. Но в то же время слова звучали режуще, рассекали знойный дымный воздух, как хлыстом. – Что же побудило тебя встать на колени перед тем, кого ты избрал более не нарекать отцом?

Металл оглушительно лязгнул: туросик резко потянул на себя цепь, заставив Константина дернуться, споткнуться и упасть, ударившись коленями об пол, прямо у ног Чернобога. Именно так, как тот пожелал секунду назад.

– Ты нашел себе новую игрушку, – продолжил тот, сухо выговаривая фразы, – из-за которой опять решил страдать.

Несомненно, он намекал на меня. Смог ни о чем не догадывался, решил, что я – новая возлюбленная Константина.

– Неужели ты так ничего и не понял за столько столетий? И не уяснил урок? Посмотри, каким жалким ты стал спустя долгие годы. Даже более жалким, чем был.

Константин хранил молчание. Выжидающе или ненамеренно – не представляю. Но его взгляд был прикован к рубиновому полу. Понятия не имею, ранили его речи Чернобога или нет. Возможно, Константин не проронил ни слова в ответ, поскольку попросту абстрагировался от происходящего, пытался сделать то, что хорошо умел, не обнажая настоящих чувств.

– Смог, оставь его в покое, – послышался иной голос – твердый, уверенный, не менее ледяной, чем у правителя пекла, пугающе похожий на глас повелителя ада. Заговорил Ян, стоящий в плотном оцеплении мрачных туросиков и цмоков. Он называл отца строго по имени и никак иначе. – Все это касается только нас с тобой.

Смог бросил через плечо, не поворачиваясь:

– Я знал, что рано или поздно ты вернешься.

И никак не отреагировал на требовательную просьбу Яна, продолжая сверлить пылающим взором вынужденного склониться перед ним Константина. Униженного. Разбитого и поверженного. Не Чернобогом, нет. А своими собственными воспоминаниями и собственной болью.

– Твоя мать сотворила тебя тем, кого невозможно убить. Сотворила против моей воли, ослушавшись. Ты мог стать самым могущественным и совершенным существом во Вселенной, однако не воспользовался шансом. Ты выбрал нечто незначительное – пожелал растратить немыслимую силу, невиданное преимущество впустую. В итоге Морана создала самое бесполезное, жалкое и гнусное существо, которое лишь потакает собственным прихотям. Бездумно гоняется за призраками никчемного прошлого, бесцельно мучает и убивает. Думаешь, я не следил за тобой все это время? Думаешь, не наблюдал за тем, как ты осваиваешься в своем новом облике? – Прожекторы ледяных глаз застыли бездвижно в одной точке – на склоненной голове Константина, точнее, на затылке лысого черепа с разлагающейся плотью. – Вот и славно, что внутри тебя нет должной внутренней силы, а ты слаб характером, ведь иначе ты погубил бы все миры своей черной, уродливой сущностью.

Мне хотелось кричать. Гнев распирал мои ребра. Владыка пекла так ужасно говорил о нем. Но Константин… Пусть он оступался. Пусть он не был хорошим. В принципе действительно не был. Но и не являлся настолько плохим. По крайней мере, не по своей вине, не по собственному выбору.

И тем более не Смогу было его осуждать. Не тому, кто сам совершал слишком много неблаговидных поступков.

– Ты сделал его таким, Смог, – отрезал холодно Ян. – Когда-то Константин был самым добрым из нас. Самым чистым. Самым… человечным. Ты это знаешь. И именно это ты веками пытался уничтожить в нем.

Тон Яна сквозил неприкрытым обвинением.

– Но монстра создал не я, – возразил Чернобог, отрицательно покачивая головой в шлеме.

– Не называй его так! – гневно предостерег Ян, бесстрашно не уступая отцу. – Он не монстр.

И ничуть не важно, были ли его слова правдой или нет. Ян защищал младшего брата.

Безапелляционно. Защищал от того, кто точно был хуже. Сильнее. Опаснее. Могущественнее всех.

– Ян, – растянул его имя Чернобог, поворачивая к нему голову и переключаясь на него. – Зато ты никогда не был таким жалким, как младший брат. Даже сейчас, когда провел столько времени среди людей. В тебе много от моей породы. О да. И я знаю, каких неимоверных усилий тебе стоят попытки отрицать наше сходство. Вижу, как отчаянно ты стремишься быть не мной. Быть не тем, кем должен являться согласно своему происхождению. – Владыка пекла угрюмо усмехнулся.

В голосе его были нотки разочарования, словно отказ Яна от послушания, отрицание своей сущности и места в семье и в пекле разбивает несуществующее сердце Смога.

И он продолжил:

– Пытаешься выдать себя за человека? Думаешь, самоотверженное благородство, которому ты научился у людей, тебе поможет? Кого-то спасет? Неужто желаешь защитить его? Осчастливь меня, скажи, что людское милосердие, эта слабость, все же не до конца пропитала твою бессмертную драконью душу.

Разумеется, Яну очень хотелось заявить, что Константин способен за себя постоять. Но здесь и сейчас любой из детей Смога был практически бессилен перед отцом. Даже объединившись, они не сумели бы с ним совладать.

Ян молчал, его губы были теперь как тонкая нить. Внешне непоколебимый, спрятавший эмоции глубоко внутри, не выпуская ни единую наружу.

Глаза-прожекторы Чернобога оторвались от него и сурово легли на Константина. И внезапно перебрались на меня. Мое тело сковала тяжесть, будто некий груз молниеносно опустился на плечи, а затем неровно забилось сердце. Смог буквально сжал его в тиски, проникая в мое нутро, завладевая, контролируя, заставляя сердце сокращаться неправильно.

Я изо всех сил напрягла легкие, чтобы сделать более глубокий вдох и попыталась успокоить разыгравшееся воображение, не поддаваясь страху, но ничто не сработало.

– А она? – с презрительной интонацией вопросил Чернобог.

Прожекторы скользили по моему телу и лицу. Чернобог разглядывал меня, но уловить выражение лица Смога из-за маски было невозможно.

Да и было ли у него осязаемое лицо?

Он бросил, прерывая паузу:

– Неужели это очередная глупая человеческая привязанность? Как нелепо. Разве ее существование не делает бессмысленной твою прошлую жертву, Константин? Ты едва не лишился жизни из-за смертной возлюбленной. Но выяснилось, что вечная любовь растворилась за десяток жалких веков, не оставив и следа. Ты – невредим, девицы навсегда не стало, твоя мать в итоге не простила мне твоего убийства и все равно через некоторое время ушла от меня. Братья и сестры приняли твою сторону, покинув семью, а расщепленная человеческая девчонка уже ничего для тебя не значит. Это ли не поступок играющего мальчишки? Незрелого. Эгоистичного. Взбалмошного, каким ты был всегда.

Я затаила дыхание. Чернобог думал, что я новая возлюбленная Константина. За все время разговора Ян ни разу не взглянул на меня, стараясь не привлекать ко мне внимания, но это не помогло.

Чернобог явно не в курсе, кто я такая и зачем нахожусь в нави, и первым и единственным логичным для него объяснением было то, что я тут из-за Константина.

– Ты предпочел не называться моим сыном, но не мой ли долг как настоящего отца избавить тебя от позора, от очередной беспечности твоих поступков? Не я ли должен направить тебя на путь истинный? Возможно, хотя бы на сей раз ты отблагодаришь меня.

Проходит секунда, за которую я почти не успеваю сообразить, что произошло.

Слышу громкий пронзительный крик издалека, еще не понимая, кому он принадлежит, чувствую острую боль, моментально расползающуюся по правой стороне тела, и осознаю, что визг – мой собственный. Память мигом воспроизводит случившееся, причем чисто рефлекторно, давая мне увидеть все с опозданием: Чернобог коротким кивком отдает приказ туросику, державшему меня, лезвие клинка отнимается от моей шеи и мгновенно и точно вонзается в правое бедро.

Я чувствую сталь под кожей, в раскаленных от горячечной боли мышцах, в пульсирующей кровоточащей ране, ощущаю, как лезвие пробуравливается дальше и дальше, втыкаясь в кость. Сердце стучит бешено и громко, заглушая мой новый вопль.

Боль заполняет собой все, и я закрываю глаза, вижу перед собой лишь ослепляющие вспышки белого света, вместо того что предстало взору мгновение назад: лишь помню, что Ян сорвался с места.

Константин был нерушим, но Ян…

Чернобог тотчас сделал мне еще больнее, в ответ на первые же шаги старшего сына по направлению ко мне, желая остановить его. Владыка пекла выставил вперед руку, сжатую в кулак, и мое сердце вновь сдавили тиски.

Нет, то не было игрой моего воображения, не знаю как, но он будто на самом деле вонзил пальцы в мою плоть, крепко стиснув трепещущую сердечную мышцу, и теперь я пребывала в обжигающей тьме, наблюдая за взрывающимся белым светом, догадываясь, что если Ян может влиять на разумы, подчиняя их себе, то причинять лишь одной мыслью боль – уникальная способность Чернобога.

Вот почему Тьма избрала его править адом. Ведь такова его сила. И эта сила, вызвавшая мои громкие крики, заставляет Яна остановиться, не приблизившись ко мне, поскольку именно так работает шантаж.

Подчиняясь, мой дракон замирает – и боль отступает, отливая волной, и крики сменяются тяжелыми стонами отчаяния. У меня даже получается приоткрыть глаза, поднять тяжелые веки.

Синие электрические молнии разъяренно мерцают рядом с Яном, но он не может направить их в Смога. Он знает, чем все обернется – туросик убьет меня за полсекунды, а затем Яна расщепит отец, потому что это требует мизерных усилий.

И столь печальный очевидный факт сковывал Яна, причем так же, если бы его поместили в клетку, как если бы поработили его душу. Смог полностью контролировал сына, шантажируя его, даже не прикасаясь ни к одному из нас, а всего-навсего вытянув руку.

Ян молчит, стиснув зубы. Вижу Валентину, Алексея, Гая – бледных и виноватых. Опустошенный недвижимый Константин стоит на коленях, его взгляд направлен в пол.

Реакция Яна, то, как он стремительно двинулся ко мне в моменте пытки, когда все остальные – особенно Константин – не шелохнулись, действительно сбивает Чернобога с толку.

И он быстро понимает, что ошибся. Я важна не для Константина, а почему-то для Яна. Чернобогу не надо объяснять – он начинает догадываться.

В глазах Смога воспламеняется праведный гнев. Прожекторы больше не светят белым, а отливают оранжевым, плавно переходя в красный. А после вновь становятся цвета пустоты.

Константин его уже не волновал.

– Мне следовало поинтересоваться, чем ты занимаешься в яви все это время, – процедил Смог, глядя на Яна, и задумчиво хмыкнул: – Значит, человеческая оболочка что-то значит для тебя… – Владыка пекла посмеялся, горько, едко. Угрюмо. А затем в его голосе послышался новый запал энергии, урагана зла. – Что же это? – вопросил он. – Жалость? Негодование из-за того, что пытают твоих питомцев? Порыв знаменитого людского благородства?

– Ничего необычного, – ровным тоном ответил Ян, храня непоколебимость, защищаясь ею как броней. – Она просто человек. Оставь ее в покое. Девушка невинна и попала сюда случайно. Нет смысла причинять ей вред.

Ян продолжал делать вид, что мы друг другу никто. Ни разу его взгляд не скользнул на меня, обнажая тревогу. У него отлично получалось управлять своими чувствами и мимикой, но отец хорошо его знал.

И что-то не давало ему покоя, рождая подозрения.

Смога заинтересовали речи Яна, равно как и его необычное поведение несколькими мгновениями ранее. Желая получить ответ, он молниеносно обернулся ко мне, вскинул ладонь и моментально сжал ее в кулак.

Острая боль пронзила мое сердце, непереносимая и жгучая: теперь его сжимали изо всей силы.

Боль ползла от сердца к рукам, животу, спине, шее и челюсти, охватывала голову, всю поверхность кожи и даже глаза. Она ежесекундно возрастала. Реальность блекла, зрение отказывало – расплывался зал и собравшиеся здесь. И только слух не переставал функционировать, я отчетливо слышала свой истошный вопль, переходящий в бесконечно долгий крик, длящийся, как мне казалось, несколько минут, пока незримая сила властелина ада безостановочно терзала меня.

Позже я различила голос Яна, больше не сдержанный, не хладнокровный, не безэмоциональный.

И голос гневно приказывал меня отпустить, а потом, спустя несколько новых волн страданий, обрушившихся на меня, уже просил и молил: «Пожалуйста, прекрати… Пожалуйста… Смог… Хватит».

Когда я распахнула глаза, то увидела Яна стоящим напротив отца.

Плащ Смога был воспламенен, но огонь затухал. Как и синие гневные искры, мелькающие около Яна, вероятно, направившего на отца свою мощь. Но безрезультатно.

Чернобог не разрешил ему приблизиться ко мне и не дал себя остановить, наверняка увеличивая мое страдание в ответ на любые действия Яна, как и в прошлый раз.

И сейчас Ян мог лишь просить его перестать. Чернобог получил то, что хотел, легко и непринужденно, не прилагая усилий. И добивался своего: Ян послушно отвечал отцу на поставленный вопрос о том, кем я могу являться для него, но без слов, а действиями. Весьма красноречивыми.

Никто из стоящих братьев и сестер не отреагировал так, как Ян. Делать вид, что ему все равно, ничего не предпринимать, когда меня пытали на его глазах – не получалось. Ледяная глыба рухнула, на его лице были ярость и сожаление, и настоящее горе, и извинение, пылающие для меня. Эмоции не угасали даже сейчас, когда сила Смога покинула мое тело.

Ян не мог более скрывать, что переживает за меня.

Каким-то образом я не умираю прямо сейчас, мне удается как-то вынести происходящее. Рана на бедре липкая, горячая и пульсирующая, тело неустанно ноет, охваченное агонией, но я до сих пор жива. Однако надолго ли? И мне так жаль… Словно я ощущаю вину за то, что ранена, за то, что мне плохо и я смертная, а значит, способна чувствовать физические страдания.

Не хочу, чтобы Ян беспокоился за меня.

Не хочу, чтобы видел мои мучения, лишенный возможности и попыток мне помочь.

Не желаю быть его слабым местом перед отцом, стремящимся нанести душевный урон сыну любой ценой.

Ян уже не пытается скрыть чувства, это бесполезно. Он поднимает голову и в упор, с уверенностью смотрит в глаза Смогу, и взгляд выражает не волнение или страх, а сосредоточенность и даже вызов.

Он полон лютой ненависти к правителю ада.

Смог вновь разочарован и качает головой.

– И что же это сейчас было? – хрипло цедит он, из его горла вырывается короткое раздосадованное рычание.

– Может быть – любовь? – просто отвечает Ян, медленно и плавно, с неким нарочитым удовольствием проговаривая слова, сощуривая синие глаза. – Любовь к человеку, Смог. Как тебе такой вариант?

– Какая это может быть любовь, Ян? – вопрошает тот, не доверяя его словам. Решая, что Ян заявляет так специально, чтобы разозлить. Или же боясь довериться?.. – Вы не соразмерны. Ты – чистокровный дракон. И мой наследник. Ты – самое высокомерное, высокородное существо, что есть во вселенной. Что для тебя – смертный человек? Ничто! Не для тебя!

Ян коротко, с надменным видом усмехается, наблюдая за тем, что замечаем мы все: Смог действительно боится, что подобные речи старшего сына, на которого он когда-то возлагал большие надежды, окажутся правдой, и, пожалуй, сейчас сам пытается убедить себя в том, что это ложь.

– Нет, не для меня, – вдруг качает головой Ян, неожиданно соглашаясь с отцом.

Не вижу лица Чернобога, но слышу, как скрипят его зубы. Ни то от излишнего напряжения челюсти, ни то от режущей ухмылки. Из-за шлема не было видно подлинной реакции.

Остальные дети Смога продолжали молчать. Цмоки и туросики, сгрудившиеся в зале, взирали на повелителя, с трепетом внимая каждому движению. А я смотрела на Яна. Его последняя фраза была блефом, и это понимали лишь единицы из находящихся здесь. Он пытался подыграть Чернобогу, заставить его поверить в то, что я ничего не значу ни для него, ни для его сородичей.

Да и Чернобог жаждал в это поверить. И по-моему, у Яна получалось.

Чернобог неспешно направился к Яну. Мой дракон был недвижим, а лужа крови подо мной на полу все растекалась, на что я уже мало обращала внимание.

– Этого мне и стоило от тебя ожидать, ведь ты – не твой лишенный чувства собственного достоинства младший брат, – отчеканил Смог, замерев напротив Яна, обнажая свое одобрение.

Но, несмотря на его слова, плотный воздух вокруг него зарябил, будто закипая: вокруг Смога сгущался, зарождаясь, гнев.

– Хотя как раз от тебя… Чего же мне стоило ожидать от тебя, Ян? – проронил Чернобог с деланой задумчивостью. С каждой новой фразой он повышал голос. – Если поразмыслить, ты – тот, кто первым посеял раздор в нашей семье. Размолвки всегда начинались с тебя. Именно ты первым отвел братьев и сестер в явь и показал им тот поганый мир. И ты первым проникся к людям, даже полюбил их. Когда-то у меня были надежды на тебя, не побоюсь этого слова – сын. Ты являлся моим любимцем, ты же это знаешь. Я долгое время прощал тебе абсолютно все, каждое непослушание, каждую оплошность, закрывал глаза на ошибки, оправдывал до последнего. Но ты… Ты тоже пал, не так ли? – Рука в черных доспехах взмыла к Яну, указательный палец обвиняюще уткнулся в его грудь.

Наступила тишина, а после голос Смога понизился, превратившись в злобное шипение:

– Всего несколько веков назад ты хладнокровно отрекся от брата, не восприняв его союз со смертной всерьез, запретив ему быть с ней, отказавшись помочь им сохранить малодушную любовь.

Если бы на нем не было маски, я бы предположила, что он ухмыляется, поскольку голос Смога пропитан едким самодовольством.

– Но что-то мне подсказывает, что на сей раз ты угодил в собственную ловушку. И теперь ты сам на его месте.

Кровь капала из моей ноги, я теряла жизненные силы и способность удерживать равновесие. Рука туросика, у которого я буквально была в заложниках, все же помогала мне хоть как-то устоять на ногах, не давая упасть. Соображала я плохо, но понимала: Чернобог преувеличивает масштаб трагедии, сравнивая меня и Яна с Константином и Аленой.

Это совсем не одно и то же – и со стороны Яна было безрассудством не поправить его.

Но я могла предположить, что мой дракон получает своеобразное удовольствие, вводя Смога в подобное заблуждение, что являлось безрассудством не меньшим. И это наталкивало на мысль, что разум Яна к этому моменту уже был не столь холоден, как обычно, а охвачен эмоциями.

– Очередная глупая привязанность к человеку, к смертной оболочке, – изрек Владыка пекла. – Еще одна привязанность еще одного моего сына. Мои дети – сплошное разочарование! – с явным отвращением фыркнул он и опять сделал паузу, а затем перевел свет глаз-прожекторов на Константина и добавил: – Но какова ирония! Разве это ли не высшее правосудие? Константин, отродье мое, можешь возрадоваться! Твой старший брат заплатит. Его настигнет отмщение. Ты же хотел ему отомстить за то, что он не защитил вас тогда? Признайся – я не буду тебя ругать.

Слова Смога были вовсе не добрыми. Они вызвали ледяные мурашки, которые волной пробежали по моему позвоночнику. Все, что говорил и намеревался сделать Смог, пугало. В нем бурлило столько зла.

И подобное существо являлось прародителем моего Яна? Нет, не может быть. Невероятно.

Я вспоминаю красные глаза Яна в видениях, когда он возник из черной тьмы в момент рождения. Он и правда был похож на отца. В далеком прошлом.

Но у него был выбор стать другим, и он им стал. Ян изменился. Да, что-то в нем осталось: высокомерие, властность, повелительность, достоинство, но они были иными. Не приносящими боли, страданий, вреда. Душа Яна была соткана из тьмы, но она пропускала свет. Он пришел в этот мир, не имея выбора, но решил стать иным.

Был рожден сыном жестокого, часто несправедливого властителя кары, но вознамерился быть кем-то еще. Кем-то лучшим.

Лучшей версией своих родителей.

– А давай я докажу тебе, что ты не способен любить? А заодно продемонстрирую, что ты на самом деле не питаешь слабости к человеческому миру? Что ты заблуждаешься, Ян? Хватит обманывать себя. Я тебя знаю. Ты идешь против меня, потому что тебе по нраву мне перечить, полагаю, ты даже веришь в то, что напридумывал, но хватит лжи. – Смог не отступал, его сильно задела реакция Яна.

А я поняла, что и Ян причинял ему огромную боль. Ян рушил вековые надежды и чаяния отца на первенца.

– Что, если я предоставлю тебе выбор, от которого ты не сумеешь отказаться? Если дам шанс выбирать между всем человеческим миром и лишь одной смертной, кого бы ты хотел, чтобы я оставил в живых?

Ответом стало молчание.

– Согласен ли ты, что я помогу, снова спасу твоих любимых людей от волколаков, но погибнет лишь она? Какая у человеческого мира цена для тебя? И какая цена у нее?

– Ты серьезно? – раздраженно переспрашивает Ян.

– Да, вполне, – с удовлетворением растягивает слова Смог.

– Мы не будем играть в эту игру, – бесцеремонно и с пренебрежением снимает предложение мой дракон.

Однако Смог выставляет руку вперед, приготовившись мучить меня.

– Послушай, это честная сделка: спасти мир людей или одну его представительницу прямо сейчас. Ты потом сам им расскажешь, что пожертвовал ею. Или поведаешь ей, что пожертвовал ее миром. Но тебе, так или иначе, придется снять лживую маску добродетели.

Кажется, такова изощренная разновидность его пыток. Смог не шутит. Мы все у него в плену. Он предводитель драконов, они смотрят на нас. Он – тот, кто вел древнюю войну с волками. Он тоже их ненавидел, но не помог своим детям, поскольку желал, чтобы они сами пришли в пекло просить о помощи.

И они явились. С неожиданным подарком – мной. И теперь он мог диктовать свои условия, сделать то, что хотел с волколаками, и воспитать детей. И все – одновременно.

Он и так собирался вступить в войну, но выжидал.

Смог гнул свою линию. Странное предложение помощи и сотрудничества. Но, наверное, в их семье такое в порядке вещей. Где-то там – по миру яви – сновали волки, которых он ненавидел, но в пекле находились его непослушные дети, которым следовало преподать урок. А между ними – люди, которые умирали, пока боги решали свои личные дела, тянули время.

Не считая жертв, развлекались. Между ними была и я.

Владыка пекла ждет выбора своего сына, на чаше весов стою я и явь, охваченная войной. Он не шутит. Здесь он убил Алену. Я видела это воочию. Он не колебался. И может сделать со мной.

Прямо в следующее мгновение.

– Смог… – неопределенно начинает Ян, до сих пор не называя его отцом.

И неожиданно Смог опять принимается меня пытать.

– Смог! – громогласно кричит Ян.

Я проваливаюсь в забытье.

Оказываюсь в каком-то безразмерном пространстве.

Странно, но мне почему-то не больно. Ничего не вижу, но и не содрогаюсь от физических страданий. Уже умерла? Нет, тут что-то иное.

Меня качает на невидимых волнах или… на руках. Ощущаю знакомый запах, однако он не ударяет мне в ноздри: я просто его помню и знаю, что Ян сейчас рядом.

Аромат дыма и хвои, мха и влажного леса, спелой брусники. Удивительно. Как будто…

Не припоминаю, чтобы у Яна раньше получалось проникать в чью-либо голову на расстоянии, подобно Моране. Но именно так сейчас и происходит.

Это он. Ведь иначе подобное невозможно.

Я с трудом дышу, болтаясь где-то на гребнях невесомости, сознание покинуло тело, охраняемое ментальной преградой, не дающей мне вернуться в физические ощущения и погрузиться в боль. Но если это действительно Ян, то я попытаюсь поговорить с ним, хотя услышит ли он меня?

Ян может закончить войну сию минуту. Несмотря на абсурдность ситуации. Да, наверное, мне не стоит говорить подобное, но обстоятельства складываются так, что я должна. Ведь это самое логичное, что только может сейчас быть, но Ян не разрешает себе и думать о таком исходе. И я мысленно транслирую этот образ. Надеясь, что Ян все увидит.

Ян может заручиться помощью отца, если… Если позволит Смогу сделать то, что тот собирался.

Вот так и решалась судьба мира – в зале со множеством свидетелей, с показательной медленной казнью, с длящимся удовольствием палача, который упивался властью. И для победы над волками я более была не нужна. Каков шанс, что Смог вообще позволит мне выбраться отсюда невредимой? Конечно, он уже не отпустит меня. Я в том не сомневаюсь. Но понимает ли это Ян?

Как и в случае Алены, моя участь известна. Она была определена, как только я спустилась в ад.

Я знала, что умру. Рано или поздно. И скорее всего, рано. Глупо отрицать факт. Я отчетливо это понимала. И если этим воспользоваться, Смог поможет расправиться с волками, даст огромное войско, что обитает в недрах ада или усмирит в конце концов свою сестру Дивию – это лучшее, на что можно рассчитывать. Но придется пожертвовать мной.

Ведь мы до сих пор не представляем, где спрятан лунный камень, в котором заключена энергия Живы, способная одолеть Дивию.

Всего-то нужно пожертвовать мной.

Я истекаю кровью. Мои легкие обожжены раскаленным воздухом пекла, у меня нет сил. Мое сердце бьется громко, раскалывая грудь и толчками выталкивая из вен последнюю оставшуюся кровь. Оно вот-вот может остановиться. В любую секунду. Если Смог перестанет меня пытать, я все равно умру.

Я чувствую, что мое слабое человеческое тело долго не продержится. К тому же в том мире – в яви – меня больше ничто не держит. Родители мертвы. Как и почти все родственники. Дедушка… Друзья… Они справятся без меня, как и за время моего отсутствия.

Они и так думают, что я мертва, как и родители. А благодаря мне, моей жертве, над их головами может рассеяться ночь и снова взойти солнце.

Они не изведают боли от рваных укусов волков, не узнают новых смертей, не потеряют близких. Если я пожертвую собой, они будут лишены чудовищного опыта.

И какой-то частью своего рассудка я постигаю, что, поставив Яна перед таким выбором, Смог не имеет в виду просто мою смерть. Он подразумевает расщепление. Как и с Аленой. Навсегда остаться в аду? Нет. Стать звездным небом.

Возможно, после смерти родителей я и хотела исчезнуть. Навсегда. Возможно, я больше не видела смысла существовать, но некая часть моей души, самая малая, не могла принять подобный конец. И поэтому мне страшно. Страшно, как любому живому существу. Инстинкт самосохранения заставлял меня желать выжить, и я уговаривала себя, что правильнее поступить иначе.

Правильнее пожертвовать собой. Уговаривала, но едва ли у меня получалось. И я жалела, что внезапно невольно обнажила затаенные мысли перед Яном, если он действительно слышал меня сейчас.

И тут Смог отпускает меня. Я возвращаюсь в реальность.

Ян молчит, как его братья и сестра.

На лице Яна – каменная маска, в глазах – странное, неясное для меня выражение. Сейчас он напоминает того Яна, который представал передо мной в видениях. Яркие красные глаза, в них полыхает пламя ада.

Но теперь это был не сон – они налились алым светом в реальности, как у Константина, как у волков, стерев былое ультрамариновое доброе мерцание. Жестокость. Непроницаемость. В нем – мало чувств сейчас. Он холоден как лед. Безмолвен и явно не жаждет использовать шанс окончить войну, предоставленный Смогом.

Если он действительно был в моей голове, то слышал, что я говорю, о чем думаю, и знает, что я права. Но противостоит этому. Продолжает бороться. Хотя сейчас не время для подобного.

Я хочу крикнуть: «Ян! Очнись! Действуй!» — попытаться убедить его пойти на сделку. И Смог будет вынужден ему помочь.

И я говорю это. Но мой голос такой слабый, сиплый и тихий, что я будто беззвучно шевелю губами. У меня нет сил, во мне столь мало жизни даже для того, чтобы короткая фраза вырвалось наружу из моих уст.

Меня уже почти не существует. Слова застревают в горле.

Ян твердо смотрит на отца и ждет.

Смог осуждающе качает головой.

– Какие занятные способности у тебя появились за время твоего отсутствия дома, – замечает Чернобог и вроде бы с неподдельной гордостью.

Наверное, он имеет в виду талант, унаследованный от Мораны, который теперь у Яна получилось использовать в полной мере. Впервые в жизни.

Чернобог мучал меня только что, но я не страдала, потому что у Яна получилось меня от этого оградить.

Однако Чернобог злился на старшего сына и одновременно боготворил его, в чем-то даже восхищался.

И продолжил:

– Будь уверен, в следующий раз тебе придется приложить побольше усилий, чтобы помочь ей.

У Яна сверкают глаза, на секунду становясь прожекторами, подобно пустынным лучам Смога.

– Так хочешь казаться благородным, сын мой, не замечая, что давно упал в пропасть собственного эгоизма. Ты можешь спасти всех смертных одним кивком головы, но не будешь, поскольку это противоречит твоим личным интересам. Что же дальше? Попытаешься убедить меня, что даже одна из их жизней ценна? А ты кристально чист душой и не способен причинить вред ей, даже если это станет возможностью спасти миллионы, миллиарды? Или дело в том, что она ценна лично для тебя? Невинная кровь всех созданий яви на твоих руках разве не будет беспокоить тебя? И после этого ты действительно будешь притворяться, что в чем-то лучше, справедливее меня?

Ян угрюмо ухмыляется.

Не хочется признавать, не хочется и думать о таком, но обвинения Смога в чем-то правдивы. В них есть крупица истины, как ни странно. Ян действовал благородно, спасая меня, но то была не единственная причина… Но почему же он поступает подобным образом.

Понимаю и в то же время не понимаю. Ему надо согласиться. Использовать возможность и покончить с этим кошмаром. Но Яну жалко меня, он ко мне привязан. Он чувствует, что должен заботиться обо мне. Думает, что обязан. И это невообразимо неправильно и глупо.

Не знаю, в чем его план, но Ян проигрывает.

Или плана и вовсе нет? Боюсь, он пожалеет о содеянном. Как и мы все.

– А давай я докажу тебе, что ты никогда не был благороден и не способен чувствовать любовь ни к кому, кроме себя? – изрекает Смог ядовито. – Хочешь, я покажу тебе верхнюю степень твоего эгоизма? Обнажу в тебе то, что нас роднит?

О боги, к чему он клонит? Что еще более ужасное он может произнести или сделать?

– Я предлагаю ее отпустить, но тогда ты будешь вынужден снова служить мне. Навсегда станешь моим, до конца существования самой Вселенной. Давай же, спаси человека – одного из рода тех, кого ты так сильно любишь – ценой своей свободы. Просто стань на колени, и я отпущу ее. Сейчас. Подчинись мне! Служи мне, и она будет свободной. Покорись или я ее убью!

Ян продолжает все так же нерушимо и непоколебимо стоять.

Перед моим внутренним взором проносятся фрагменты из прошлого Яна, все те попытки отделиться от отца, весь тот долгий путь терзаний и усилий, что он проделал, решив убраться из ада – из жерла пекла, из собственной тюрьмы.

Мне вспоминаются все жертвы, принесенные им. И поступки, которые он совершал не по своей воле, бесчестные деяния, не вызывающие в нем гордости, за которые Ян винил себя, коих бесконечно стыдился.

И теперь Ян тоже с горечью об этом вспоминает.

Смог выжидающе сверлит его прожекторами света.

А мой взгляд замирает и мрачнеет. Смотрю на переливающийся светом драгоценных камней пол, залитый моей кровью, и шепчу вслух, как заклинание, что Ян не любит меня…

Он же не любит меня? Не настолько беззаветно, верно?

«Но он не любит меня», – твердо повторяю я, пытаясь себя убедить.

Не настолько, чтобы выбирать меня вместо всей яви.

И не настолько, чтобы выбирать меня вместо себя?

И тут мое сердце млеет, хотя Смог на этот раз не касается его.

Просто я понимаю, что одного из нас сейчас не станет. Совсем скоро. Осталась пара мгновений. Или погибну я, или мой дракон. И пусть его участь не будет столь скверной, связанной с физической кончиной, но он бесповоротно перестанет быть самим собой, что будет равноценно его окончательному исчезновению из мира. Свою смерть мне следовало принять, едва я очутилась в аду. Так и есть. И пусть я боялась, но уже хочу, чтобы она случилась.

Лучше так. Ведь если выбирать между собой и Яном – я выберу его. Но единственное, что меня беспокоит – Ян увидит мою гибель. Это причинит ему столько боли! Такого я точно не желаю для него.

Хуже всего мне становится от сожалений, что Ян поставлен перед страшным выбором. Осознание подкашивает меня больше, чем физические мучения. Я многое бы отдала за то, чтобы снять с него ответственность. И чтобы он не оказался на месте Константина – потерянного мученика, если сделает выбор не в мою пользу.

Совершенно верным мне казалось, что он имел полное право спасти не меня, а себя. Полное право. И я бы ни за что не осудила его. Жизнь Яна рядом с отцом, во дворце преисподней – поистине чудовищна.

Лучше бы Смог уничтожил меня еще раньше. Когда я пришла сюда.

И вдруг меня пронзает осознание, что дело плохо. Хуже некуда. Пусть я и не значила для Яна так много, как Алена – для его брата, но между нами есть настоящая связь. Ян был ко мне привязан с самого моего детства, с момента рождения.

Несомненно, Ян любит меня, какой бы ни была его любовь, да и это уже и не так важно.

Главное, что он любит. Но мое время истекло, и он это прекрасно понимал.

Выбор слишком легкий. И если Ян будет упорствовать, Смог сделает его сам.

Мы наивно предполагали, заблуждаясь, что Ян обладает возможностью выбора, но в реальности его никогда не существовало. В любом случае я умру: от выбора Яна или же от руки Смога в случае промедления сына, или от смертельной раны. Других вариантов попросту нет.

Но единственное, что не должен выбрать Ян – отдать себя во служение. И дело не в том, что мы не можем потерять Яна, что без него не получится спасти явь. Наш план и так обречен, поскольку Троян заперт в темнице пекла.

А я – почти бесполезный инструмент, и, скорее всего, не способна вернуть магию Живы, мы же до сих пор не знаем, где лунный артефакт. Все, что я могла бы – отдать душу за спасение яви. Но Ян не воспользовался шансом, который теперь упущен.

Горько ли мне? Да. Не понимаю ли я дракона в его решении? Да. Страшно ли мне? Очень. Но не за себя. В принципе – все нормально. Раствориться в ткани вселенной… В черной материи… Слиться с частицами звезд, стать одновременно всем и ничем – что может быть легче этого? И это легче физического и эмоционального изнеможения, что я чувствовала сейчас, от которого устала. А вот Ян…

Помимо яви, может пострадать и мой дракон Ян. Пострадать так, как никто другой. Он не должен жертвовать собой. Не обязан быть вечность в плену. Ян должен быть спасен.

В конце концов, сейчас я могу отдать за него жизнь. Это все, что у меня есть. Пусть я уже не спасу мир, но помогу хотя бы Яну. Он этого заслуживает.

Потому что я люблю его. Очень сильно люблю. Я не хочу думать о себе. Лишь бы он не лишился своей личности.

Ничего страшного, меня все равно не спасти.

Ян медлит, и Смог начинает действовать. Заносит ладонь надо мной, после чего мою грудную клетку сдавливает. Но я не чувствую, чтобы Ян снова пытался убрать непереносимое ощущение, стремительно накатывающую боль, снять ее, перенести меня в невесомость, баюкая меня в обволакивающем, уютном аромате лесной хвои.

«Вот и хорошо», – думаю я, догадываясь, к чему все идет.

Значит, Ян решил отпустить меня в бездонную пропасть пустоты.

Но неожиданно лицо Яна меняется. Оно перестает быть каменным.

– Ты отпустишь ее прямо сейчас? – спрашивает он.

«Нет», – восклицаю я про себя. Мне не хватает физических сил облечь мысли в слова.

– Мои условия будут таковы, – продолжает мой дракон.

«Что?..» – пугаюсь я. Он уточняет, как будто… Нет.

Неужто он договаривается? Собирается заключить сделку, которой я отчаянно не желала.

– Мне нужны гарантии того, что ты позволишь мне вытащить ее отсюда и сохранить ей жизнь.

«Что?..» – кричит мой измученный разум.

– Торг не уместен, мой дражайший сын, – обрубает Смог.

– Тогда сделка не имеет смысла! – рычит Ян. Эмоции захлестывают моего дракона. – Она должна остаться жива!

Я безуспешно пытаюсь возразить: «Нет. Не делай так, Ян!» Однако губы меня не слушаются.

Отказываюсь принимать, что он намерен совершить.

Служить вечность королю ада в обмен на меня? Он что, с ума сошел? Сперва не обменял меня на людей всего мира. А теперь?..

Я не думала, что Ян был способен на глупые поступки, но он способен. Он знает меня с моего рождения, да. Но в контексте его жизни… я – ничто. И он делает непростительную ошибку.

Он же сломается. Отдастся во власть отцу, чтобы тот смог творить зло его руками снова? Смог опять подчинит волю Яна себе!

Ян лишится свободы, к которой так долго шел. Моя жизнь ничтожна по сравнению с вечностью, жуткой вечностью, которая его ждала. Он не в своем уме, точно как и его брат – Константин.

Смог кипит. Он такого, вероятно, не ожидал, хоть и желал, чтобы Ян вернулся к нему и стал подчиненным, рабом его воли. Наверняка его поразил выбор сына, король ада не предполагал, что Ян заключит с ним подобную сделку. Вероятно, он и предложил ее, чтобы унизить сына и доказать свою точку зрения.

Возможно, он был уверен, что Ян точно ответит отказом.

За моей спиной звучит голос, еще один голос, кто-то говорит. Слышу плач, в зале появляется Александра. Она замерла у входа, всхлипывает и твердит, что ей жаль. Жмется к стене, вокруг нее расступаются туросики. Я не знаю, к кому обращена ее мольба – к нам из-за того, что я упала во Тьму по ее неосторожности, или к отцу, поскольку она невольно его предавала, заняв сторону братьев и сестры.

Но она рыдает, забившись в угол у двери, и на нее мало кто обращает внимание.

Теперь она становилась свидетелем развернувшейся драмы.

Ян полностью готов сделать то, что требует Чернобог – повиноваться, стать перед ним на колени. Я вижу, как он начинает опускаться, чтобы заключить ошибочную, нелепую сделку. Но внезапно другой голос раздается рядом со мной. Замогильный. Глухой. Шепчущий. Он принадлежит Константину.

Про Константина все давно забыли, но он выглядит напряженным как никогда, примостившись на полу, уткнувшись глазами в рубиновый глянец.

Ян переводит на него взгляд и машинально замедляется. И Константин очень громко произносит:

– Ты больше никого здесь не убьешь! И никому не причинишь вреда!

Нечто алое взрывается рядом со мной. Словно чувства, которые копились в Константине десятилетия, века, почти тысячелетие. Его неуемная боль вырывается наружу.

Он забывает обо всем – о том, что нож прижат к моему горлу, а Смог – одно из самых сильных созданий во вселенной.

Знаю, что Константин вспоминает смерть Алены в алой реке, в этом бассейне.

Я тоже обращаюсь к ней памятью, и мне страшно от того количества страданий, что Константин носил в себе бессчетные годы, ведь они уже получают освобождение, и мы все видим их воочию.

Столетия подавленных эмоций. Килотонны энергии, которой он способен озарить все пекло и всю навь.

Однако его энергия являлась не светом, а самым черным мраком.

Кромешная ночь резко опускается на зал. Не видно вообще ничего. Туросик возле меня бесследно исчезает. Меня отбрасывает к стене ударной волной, будто дворец атаковало мощным взрывом. Отовсюду разносится грохот хлопков от обращения драконов. Я врезаюсь телом и головой в мраморную стену, вспышки – белые и синие – мерцают в глазах, и я на несколько секунд теряю сознание.

Открываю глаза и обнаруживаю, что чуть светлеет. Я нахожусь на руках у Александры – она защищает меня, как того требует древнее проклятие. Она не сражается за отца, она скована моей волей.

Различаю схватку драконов в туманной буре, порожденной Костей. Алексей – асфальтового цвета цмок – разрывает их пополам, борется с туросиками Гай, обратившись в медведя. Вижу Валентину в обличье человека, которая раскидывает врагов взглядом, размазывая ошметки по стенам.

Константин сражается со всеми сразу и со Смогом. Внезапно появляются костомахи, влетающие в окна зала. Наблюдаю, как Ян вступает в схватку с отцом. Их энергии противостоят друг другу, бурлят и готовы разорвать замок в щепки.

Валентина, Алексей и Гай оказываются в меньшинстве против стражи Владыки пекла, и я поворачиваюсь к Александре лицом.

– Сражайся за братьев и сестру. Сейчас же! – резко приказываю ей. – Немедленно!

Она тотчас отталкивает меня и обращается в дракона, взмахивает крыльями и в зале рождается ветер, прародитель смертоносного урагана. Вихря, способного изменить перевес сил.

Слежу за Александрой и понимаю, что мы не застряли в волшебной сказке, где к герою пришло осознание грехов, и он сразу исправляет ошибки и становится иным.

Александра была обычным, живым, но тысячелетним существом, и если люди так долго и тяжело менялись за свою короткую жизнь, то как сложно будет измениться ей, когда за прошедшие годы так много опрометчивого было совершено? Не очень приятно контролировать ее с помощью заклятия. Повелевать ей. Но лучше это будем делать мы, точнее, я сама. Лучше я, чем ее беспощадный отец.

Раскаленный воздух пропитывается электричеством от рассекающих его молний. Я беспомощно взирала за развернувшейся в зале битвой, в страхе жалась к стене и размышляла о том, почему Костя все же сделал то, что сделал? Наверное, не мог позволить отцу опять повторить содеянное, произошедшее много лет назад.

Константин любил Алену, а отец навсегда ее забрал.

Константин не мог допустить подобное здесь и сейчас – той трагической истории – с его братом или с кем бы то ни было еще.

И вот что-то сместилось в многовековом противостоянии внутри их семьи. В первый раз.

Я видела, как Ян пытается снять шлем со Смога. Властитель ада стоял на коленях. Константин копил силу тысячу лет, ее хватало, чтобы одолеть Чернобога.

Сквозь гул ветра братья зовут Валентину, и она оборачивается, прерывая бой. Прежняя нерешительность вспыхивает во взгляде, когда она смотрит на отца.

Ян приказывает ей, громко и повелительно, чтобы она с ним разобралась, как уже кричал прежде, когда она не рискнула, боясь последствий. Испугавшись, что у нее не получится, а отец все равно победит, отомстит ей, накажет.

Ян продолжает неистово орать, и Валентина медленно опускает необычайно длинные ресницы, выжидает несколько секунд в неуверенности, затем делает глубокий вдох и вмиг поднимает глаза.

Смог разрывается на куски, разлетается в разные стороны.

Она сделала то, на что не решалась много лет. Положила конец этой схватке.

Теперь я по-настоящему осознала, что Смог ненавидел людей. Искренне и самозабвенно. Он так преисполнился жгучей ненависти, что ему стало наплевать на мировой баланс, который он когда-то поклялся поддерживать, присягнув Тьме.

Он ненавидел их, потому что его дети беззаветно любили простых смертных.

Да, они должны были любить, но, по его мнению, не слишком сильно, а свысока, как своих подданных, тех, кто поклоняется цмокам, как рабов, как безвольных низших существ.

Драконы же лучше всех, выше остальных созданий. И ценнее.

Ценнее волков, других ирийских богов. Драконы в его понимании – совершенны. Их врожденное самолюбие и высокомерие являлись для Смога идеальными качествами.

Смог был средоточием всего. Фундаментом. Основой. Предводителем. Но однажды Константин полюбил смертную девушку – как равную себе. Высокородный дракон из королевской семьи воспылал страстью… к человеку. К оболочке – так Чернобог называл каждого из смертных. К душе, которая была никем и ничем.

А такого Чернобог не мог простить ни людям, ни своим детям.

Мне неведомо, что теперь с ним было, но сомневаюсь, что физическое уничтожение, разрушение плотного тела, могло убить существо нави, не говоря уже о древнем боге.

Однако синих искр, навсегда испаряющих ошметки Смога, не наблюдалось.

Последнее, что я вижу, как незнакомые цмоки, служившие правителю ада, и туросики начинают менять звериное обличье на человеческое, а потом по очереди склоняются ниц перед теми, кто только что поверг их повелителя.

Перед наследниками Смога – и преемниками ада. И прежде чем ветер Александры успевает стихнуть, я, перепачканная кровью, окончательно лишившись сил, проваливаюсь в обморок.

* * *

Когда я распахиваю глаза, обнаруживаю себя посреди жаркой багровой пустоши. Рубиново-сапфировая галька впивается в спину и бедра, шею и лицо щекочут волосы – мягкие пряди рыжих локонов рассыпаются на меня, будто падающий с небес дождь. Низкий голос Валентины буквально выводит меня из морока, в воздухе звучат слова на уже привычном, но по-прежнему непонятном праславянском языке.

Слова складываются в заклинание.

Дракониха застыла надо мной, изящные аккуратные руки мягко прикладываются к моим ключицам, попеременно перекочевывая на раненое бедро. Не сразу осознаю, что ворот платья широко распахнут, а подол задран почти до пояса, полностью обнажая мои ноги.

Между бархатистой кожей ее рук и кожей моего человеческого хрупкого тела, висящего на волоске от смерти, – вода. С трудом поворачиваю голову набок и цепляюсь взглядом за пустые стеклянные колбы, похожие на те, что Ян припрятал в кармане камзола, когда мы находились в кабинете князя в замке.

Кажется, это емкости с мертвой и живой водой, которые прямо сейчас исцеляют меня.

Пока губы Валентины шепчут, а рыжие волосы уже не щекочут мое лицо, делаю рефлекторный глубокий вдох душного воздуха, кишащего запахом бурлящей смолы. Ощущаю, как легкие тяжело наполняются им, обжигающим, подобно лаве, а затем пытаюсь сфокусировать взгляд на высоком мрачном замке, вершиной уходящем в огненные тучи, у подножия которого я лежу, и на силуэтах: кто-то покидает твердыню в эту самую минуту.

Сперва они напоминают едва различимые тени, но они приближаются, и вот я уже узнаю среди них Яна, Константина, Гая и Алексея. И еще мужчину, которого видела ранее, когда Ян позволил заглянуть в свои мысли.

Это Троян. Значит, его освободили.

Помимо шепота Валентины, невольно вслушиваюсь в разговор братьев с богом конца света. Они обсуждают условия сделки, заключенные с его возлюбленной Живой. Мужчина, услышав ее имя, вскидывает руки, покрытые черными лентами татуировок, к длинным растрепанным и запутанным волосам и приглаживает их, незаметно и в то же время стремительно преображаясь: прямо на моих глазах, подчиняясь магии, пряди укорачиваются, седая борода исчезает, а сутулые плечи распрямляются.

Он меняет свою сущность, принимает очередную из трех форм, которые имеет, на сей раз превращаясь из старца в мужчину средних лет. Он чувствует, что я на него смотрю, и переводит на меня взгляд.

Нас разделяет некоторое расстояние, но могу поклясться, что четко вижу, как в глубине радужек его глаз кишит черная мгла оттенка исчерчивающих его тело татуировок.

Спустя минуту я слышу его голос, доносящийся до меня приглушенным эхом, теряющийся на полпути, находящий преграду в плотной стене густого воздуха.

Он говорит что-то о Тьме, в которую я окунулась в озере.

– …она прошла сквозь нее. Искупалась в ней. Ей следует быть осторожнее…

Он о чем-то предупреждает их и меня, но мне невдомек, о чем именно.

Ян что-то бормочет и задает некий вопрос, которого мне не уловить.

А Троян, первое создание Тьмы, хранящий узорчатые следы ее прикосновения к своей плоти, отвечает:

– Я не способен ею управлять…

Конечно, он имеет в виду Тьму – первозданную, ту самую, частицы которой наполняли озеро.

Эта Тьма, по словам Яна, не должна знать, что я здесь. Но я все еще была далека от понимания, далека от истины о том, чем подобное может для меня обернуться. Я жива. И более-менее цела.

Она не расщепила меня, не уничтожила. Я в порядке.

Но, оборачиваясь, все четыре брата сверлят меня глазами, и Константин роняет странную реплику:

– Мы обязательно что-нибудь придумаем.

Замечаю, что в ту же секунду ладонь черного духа опускается на плечо Яна. Мой дракон спешно отворачивается от меня.

Что означает эта фраза? Что означает мое соприкосновение с Тьмой? Не представляю.

Мысли путаются, голова гудит, в ней не находится места тревоге и волнениям по этому поводу. Она переполнена произошедшими событиями и предстоящими, и я выталкиваю помыслы из своего сознания, развеиваю в раскаленном дуновении ветра, хороню в земле пекла, усеянной галькой из драгоценных камней.

Валентина умолкает, но тягостные вздохи рядом со мной заставляют меня чуть приподняться. Кто-то плачет, но не она. В нескольких шагах от нас обеих застыла Александра. Ее руки сложены на груди, периодически она подносит ладонь к лицу, утирает слезы и начинает в нервном порыве всхлипывать, в то же время гневно поглядывая на старшую сестру.

Не знаю точно, по ком или о чем она горевала, но, вероятно, одной из причин был отец – вдобавок Саша злилась на сестру за то, что та не просто позволила братьям одолеть Владыку пекла, а самолично обезоружила Смога, моргнув, раскрошив его тело в пыль одним взмахом длинных ресниц.

Кем бы он ни был, Александра любила его. Как бы ужасно он со всеми ними не поступал, она не могла избавиться от врожденной, навязанной природой и вселенной, безусловной любви.

Но, кроме того, Александра смотрела и на меня, и ее губы прошептали почти беззвучное «прости». Что удивило меня.

Затем она перевела взгляд на Яна, который уже давно разговаривал о чем-то с Константином, впилась глазами в спину старшего брата, вновь прошептала «прости» и продолжала плакать.

Это наталкивало меня на догадки о том, что Александра все же не питала ненависти к брату. Возможно, сердилась, но не пылала лютой злобой. Она винила себя за то, что дала мне упасть в озеро, хотя это и было сущей случайностью, неосторожностью. Она сделала так совершенно не специально и корила себя за то, что произошло в зале зловещего замка.

Александра как бы застряла между двух огней, разрывалась между чувствами к отцу и братьям с сестрой, между двумя сторонами, которые противостояли друг другу, но которые до сих пор оставались ее семьей.

Я могла ее понять, после нашей беседы у озера. И ответа на то, правильно ли она поступала, не отказываясь от отца, несмотря ни на что, – у меня не имелось. Возможно, у нее не было иного выбора.

Александра находилась еще в начале пути, ей еще предстоит многое осознать. Как и Смогу, если его не расщепили, ведь до последнего момента перед потерей сознания я так и не увидела синих искр. И времени для переосмысления своих поступков у Владыки пекла теперь предостаточно – целая вечность.

Ткань покрывает мои ключицы – руки Валентины застегивают пуговицы черного платья на моей шее. А после она протягивает ладонь, чтобы помочь встать.

Когда оказываюсь на ногах, слегка покачиваюсь, и Валентина подхватывает меня под локоть и дает мне опереться на свою руку. Другой, свободной, она проводит по моим волосам, поправляя пряди, и – как мне на мгновение мерещится – гладит меня, бережно и мягко, как ласкала бы ребенка.

Смотрю на нее недоверчиво, оторопело, но она не обращает на мою реакцию никакого внимания, ее взгляд направлен на братьев. От озарившихся сиреневым светом радужек исходит влажный блеск, словно от собравшихся в них слез, не выпускаемых усилием воли наружу. Или же от страха, который захватил ее от осознания того, что именно она совершила, и пока не отпустившего, хотя все уже кончено.

Но теперь она сделала то, что должна была. Она не оставила Яна в одиночестве противостоять отцу. Никто из них не бросил его, как в былые времена, когда следовало принять решение сражаться.

Они не покинули ни Яна, ни Константина, боровшегося в память о своей личной трагедии, когда из боли родилась невиданная сила, позволившая наконец одолеть отца, не допустившая вновь случиться несчастью.

– Что с Чернобогом? – спрашиваю я, пока мы стоим поодаль от мужчин, укрытых тенями, отбрасываемыми замком.

Над огромным зданием бурлит алое светило, извергающее в небо всполохи лавы и огня.

– Он пробудет некоторое время в пекле, – ровно отвечает она, застыв и не моргая. – В своем доме. В одной из клеток в собственной тюрьме.

Значит, они не расщепили его. Не смогли или не захотели… Верное ли это решение – судить не мне. Пытаюсь смутно представить, но не могу вообразить, сколько времени, веков, тысяч или сотен тысяч лет понадобится Чернобогу провести в заточении, чтобы осознать, сколько же зла он натворил, а потом – раскаяться и измениться.

Троян провел в клетке тысячелетие, что даже на малую долю не успело повлиять на него.

– Он ни для кого бы этого не сделал, – говорит глухим голосом дракониха. Слишком серьезным, нехарактерным для нее.

– Что? – переспрашиваю я, недоумевая.

Ее лицо сродни непроницаемой маске.

– Ян никогда и ни за что не сдался бы ему в плен, понимаешь? Ни ради кого-то из нас. Он не поступил бы так ради братьев или ради меня. Это худшее, что с ним могло бы произойти. Но тем не менее он на это пошел ради тебя.

Вспоминаю момент в зале с бассейном, когда Ян начал опускаться перед отцом на колени.

– Я не думала, что он так поступит, – призналась я.

– Ты была удивлена? – переспросила она и, не дожидаясь моего ответа, добавила: – Я определенно да.

До этого на кону стоял весь мир. И Ян не пожертвовал мной, чтобы его спасти.

А потом на кону оказалась его свобода, и он собирался расплатиться ею в обмен на меня.

Радужки Валентины зарделись пурпурным, в них зажегся былой огонь – и она ожила. Тронула мою щеку, принявшись вытирать лицо от пыли и сажи. Ее прикосновения были осторожными и заботливыми. Я узнавала и не узнавала ее одновременно.

Она вдруг начала вести себя со мной несколько по-иному, но в чем же именно было дело? А может, я по какой-то причине перестала чувствовать страх и напряжение, находясь рядом с ней? Или она стала ко мне на йоту терпимее и добрее?

– Он привязан к тебе, какого бы рода ни была эта привязанность, – понизив голос, промолвила Валентина вдумчивым тоном.

Я пристально посмотрела на нее.

– Иногда мы просто делаем это. Мы готовы пожертвовать своими интересами, благами, богатством, свободой, готовы даже отдать жизнь за другого. Мы готовы предпринять все, что потребуется, ни на секунду не размышляя о последствиях для себя, несмотря на то, что цена порой высока. Иногда некоторые значат для нас столь много. Не знаю – почему. И почему именно они… Но если не так выглядит истинная, неподдельная любовь, то как еще? – Она сделала небольшую паузу. – Интересно было понаблюдать за этим хотя бы со стороны.

Валентина вздохнула – печально, но все же легко. И встрепенулась, будто сожалея, что за нее никто не отдавал жизнь, а может, горюя, что не за кого ее отдать.

Или же имела в виду свое далекое прошлое, в котором таилось нечто, подходящее под описание произнесенных ею слов. Дракониха улыбнулась, едко, криво, хитро, как она умела.

Однако подобных речей я от нее не ожидала.

Я думаю о том, что сама готова была пожертвовать собой ради Яна. И в зале замка властителя ада у меня не возникло сомнений, что это – единственно верный путь.

– Знаешь, Ян такой, какой есть… из-за отца. Не в том суть, что он не позволяет себе любить. Он практически уверен, что не способен на глубокую привязанность. И поразительно видеть, что он относится к кому-то серьезно. – Договорив, Валентина порывисто меня обняла, приложив чуть больше усилий, чем необходимо.

Мне даже показалось, что есть слишком тонкая грань между каким-то своеобразным, новым принятием меня и желанием задушить. Неужели сегодня Валентина не просто увидела, а по-настоящему осознала, насколько я дорога ее брату?

Неужто именно любовь и сочувствие к Яну побудили ее наконец противостоять Смогу?

Мы обе обращаем внимание, что и Ян с Костей приобнимают друг друга.

Ян хлопает младшего брата по плечу, негромко благодарит за неоценимую поддержку и помощь, а затем говорит:

– Готов здесь остаться?

Фраза впервые прозвучала не как приказ, а как обычный вопрос.

– Ты сможешь сдержать отца. Именно тебе это сейчас по силам.

Да, Константину и впрямь подходило пекло.

За его спиной высились костомахи, застыв в ожидании повелений хозяина. Сам он как-то незаметно принял вид черного духа – длинные белые волосы исчезли, оголив лысый череп с острыми надломанными рогами. Обгоревшая кожа и пылающие рубиновым светом глаза гармонично сочетались с окружающей обстановкой пекла.

Мы все видели мощь Константина, энергию, вспыхнувшую в зале, утопившую обитателей замка в кромешной ночи.

Силу, разметавшую врагов в стороны и поставившую на колени Чернобога. И если кто-то и мог его усмирить, то, бесспорно, Константин. Он дольше всех находился в заключении в злополучной тюрьме. И он знал, в чем нуждались загубленные души. Наверняка.

В том числе, в чем нуждалась черная душа Чернобога. Вероятно, Константин думал об этом столетиями.

Черный дух кивнул, своим спокойным видом показывая, что не против. И Ян несколько покровительственно снова похлопал его по плечу. Константин согласился занять его место, в котором Ян никогда не нуждался. Взял на себя роль, которая сызмальства предназначалась первенцу, но коей тот не желал. От которой искренне хотел избавиться еще много веков назад.

Роль преемника Смога встала Яну поперек горла, мешая дышать. Жить. Быть свободным. И от этой миссии он безо всяких сожалений отказывался в пользу младшего брата. А Константин, выглядевший как демон преисподней, брал правление в свои руки.

Да, та роль действительно подходила ему.

От Гая я услышала призыв о том, что нам пора уходить. Ведь впереди столько дел!

Мой дракон одобрил его предложение. Поводов оставаться и дальше в пекле не было.

Оторвавшись от Валентины, выскользнув из-под ее непривычной опеки, покачиваясь на ходу, я двинулась к Яну. И он тотчас направился ко мне, стремительно покидая компанию братьев и Трояна. Но мы так и не успели столкнуться, даже взглядами: раздался громкий хлопок, заискрилась ультрамариновая вспышка и туман покрыл непроницаемым облаком землю – предо мной предстал величественный кобальтовый цмок, а я ощутила себя совсем крошечной.

Я резко сбавила шаг и замерла в ожидании. Взмах широких крыльев породил порыв ветра, обдавший меня пекельным зноем, дракон, оттолкнувшись от земли, взмыл в воздух, пролетая мимо, проносясь над моей головой. Он уносился ввысь. Неожиданно покидая меня, не поворачивая в мою сторону головы.

Дракон мчался все дальше и дальше, не оглядываясь.

А я безмолвно смотрю ему вслед, провожая, стараясь игнорировать холод и тоску, которые мгновенно рождаются в моей душе из-за того, что он улетает от меня. Пытаюсь концентрироваться на облегчении, которое Ян должен испытывать сейчас, осознавая, что наконец по-настоящему свободен. Даже если это означало оставить меня, потому что подобное давало ему возможность оставить позади то, что произошло в замке между мной, им и его отцом. Оставить пытки, мои крики, смерть и будущее расщепление, грубый предательский шантаж – все, что бередило и ранило его душу. Сегодня он обретал долгожданную свободу, пусть и через боль. Мой дракон был выпущен на волю. Однажды ад приковал его, но Яну требовался свет, какой-то иной, кроме алого.

И вот у него появилась надежда начать дышать полной грудью.

Я стою недвижно, вглядываясь в багровые тучи, пока сзади не подступает Валентина.

– Ну и куда он, туросики его побери? – недовольно тянет она. – Я, что ли, должна тебя нести?

– Нет, это сделаю я, – отвечает знакомый голос.

Рядом появляется Гай. Приблизившись, он сильными руками обхватывает меня, прижимает к себе и шепчет, что рад видеть меня целой и почти невредимой.

– Яну нужно немного времени, – произносит он. – И к тому же оставшаяся без попечения самая большая тюрьма во вселенной – лишь часть забот. Здесь полно цмоков, которые лишились предводителя. Ему важно с ними поговорить и отправить часть из них на войну.

Верно, ведь Смога уже не было. По крайней мере, на свободе. И пусть Константин взял на себя его функции главного тюремщика – на красном безразмерном участке тверди, заполненном поселениями и деревнями, кишащими душами, которых истязали, – но у павшего предводителя цмоков имелись и другие полномочия.

Да, Константин повелевал костомахами, а с этих пор и туросиками. Но в пекле обитали драконы, их кланы и семьи. Как и в нави.

Все-таки именно Ян был старшим сыном отца. Этого никогда не изменить. Он командовал драконами в прошлых битвах, командовал и теперь – теми, кто давно отдалился от Чернобога и проживал вечность в нави. И похоже, подобная ответственность не отягощала его душу, не сковывала ее. И сейчас остальные цмоки, пребывавшие в пекле, в каком-то смысле нуждались в нем.

Мне было необходимо его отпустить и двигаться дальше.

И прежде, чем Гай обернулся в медведя, усадив меня к себе на спину, я взглянула на Константина и попросила подождать.

Я должна попрощаться с ним. Я этого хотела. Пусть и невольно, но нечто теперь связало нас.

Напротив меня стоял черный дух, тот, кого нарекли Кощеем, кто едва не убил меня при знакомстве и в итоге – все-таки спас. Тот, кто спустился за мной в пекло, превозмогая душевную травму, в место, которое причинило ему наисильнейшую боль, разделило его жизнь на до и после, навсегда отрезав путь назад.

– Спасибо, что пошел за мной, – благодарю его, неожиданно осознавая, что не таю на него зла за обстоятельства нашей первой встречи.

И если ранее не имела однозначного ответа на то, как именно к нему отношусь: боюсь ли его или сочувствую, а потому – против воли, оправдываю, то теперь отчетливо понимаю, что вопреки всему, во мне зародились по-настоящему теплые чувства к нему.

– Не за что, – отвечает он привычным потусторонним голосом.

Я догадываюсь, что, скорее всего, это наша последняя встреча. Возможно, я больше никогда не увижусь с ним, только если в результате неправедных поступков не попаду в ад.

Не знаю, что властвует надо мной сейчас, но почему-то спрашиваю:

– Если после смерти Тьма направит меня сюда, займешься моей душой лично? Не отдавай меня на растерзание туросикам, пожалуйста.

Возникает пауза, и я начинаю жалеть о сказанном, но вскоре раздается низкий смех.

– Нет, – отвечает Константин. – Лучше сделаю тебя демоном. Научу пытать, будешь служить мне. Если Ян не вернется, можешь стать моей невестой. Будем вместе править пеклом.

Теперь уже смеюсь я, коротко, но по-настоящему. А может, просто нервно – не знаю.

А Константин продолжает хранить спокойное, нерушимое выражение лица, словно вовсе не шутит, и ни его белые волосы, ни ровные приятные черты не появляются в конце. Верный себе, он остается таким, какой есть, тем, кем он стал, пройдя собственный, очень извилистый путь. И как ни странно, в своем на первый взгляд ужасающем облике он больше не кажется мне отталкивающим или некрасивым. Каким-то образом теперь мне удается смотреть сквозь его внешнюю оболочку, будто она прозрачная или в ней нашлась какая-то трещина, обнажающая его бессмертную душу.

Эта прореха образовалась тогда, когда я узнала его поближе. И в глубине его личности, несмотря на то что все хорошее и светлое в нем методично и насильственно истребляли веками, осталось нечто прекрасное – крошечные тлеющие угольки прежнего Константина, способного на положительные поступки, и я надеялась, что эти угольки не угаснут окончательно. Пусть он уже никогда не станет, не обратится в того улыбчивого и доброго парня на берегу озера, искренне и сильно любящего свою Алену. Но и тот, кем он был сейчас, не виделся пугающим монстром.

До этого дня, точнее, бесконечной ночи, он был потерянным и раненым созданием с затуманенным разумом и спутанными мотивами, но сегодня Константин обрел силу. И он не одинок. Больше он не станет отрешенно блуждать по темному лесу, оттолкнув от себя даже костомах, в бреду, в безнадежных поисках утерянной, отобранной любви.

Хотя я знала, что он всегда, сколько будет существовать и вечность, он будет ее помнить – свою Алену.

Глядя на него, я на миг подумала о том, не слишком ли полномочия, которые возложил на него Ян, велики и тяжелы, но – нет. Душа Константина, такая, какой была сейчас, требовала подобной деятельности. Он будет справедлив. И будет здесь к месту.

Он – олицетворение смерти, с которой сроднился. Несомненно, он справится.

А насчет Смога… Что могло для всех измениться в контексте вечности касательно отца? Многое. Вплоть до того, что спустя тысячелетия Чернобог может перемениться, стать другим. Стать лучше.

Возможно, он еще способен стать для них настоящим отцом, каким всегда должен был быть. Или нет. Смотря, что из него выкует Константин. Сумеет ли тот, оставляя позади страдания, причиненные Чернобогом, помочь ему преобразиться? Возможно. Но следующие ближайшие тысячелетия и даже отдаленные будут выглядеть именно так, как сейчас – Чернобог будет томиться в клетке, в которой раньше запирал своих детей.

Гай протянул мне руку. Константин лаконично кивнул на прощание, я сделала то же самое в ответ. И послушно двинулась к его брату. Шла, оборачиваясь несколько раз, как будто страшась, что облик скелета, обтянутого сожженной кожей, лохмотьями и цепями, забудется, но разве такое возможно? Полагаю, я хотела его помнить, а не бесповоротно забыть.

До сих пор не представляя, где Ян, я следовала с его семьей прочь из ада. Оказавшись у озера, полного живой клубящейся Тьмы, понимая, что, желая вернуться в навь, я буду вынуждена болтаться в нем и набирать в легкие дым, а затем и воду, я сожалела, что очнулась, а Валентина решила так рано привести меня в чувство.

Но выбора нет – и вместе с Гаем я смело шагнула во Тьму.

Когда мы вынырнули на другой стороне озера, в нави, нашли Кинли, который укрылся на верхушке дерева и ждал нас, напуганный и безумно обрадовавшийся нашему возвращению, когда битва с волками кончилась и они были повержены, когда мы мчались все дальше и дальше от берега и достигли местности, усыпанной пожолклыми листьями, переносящей нас из зимы в бескрайнюю осень, где среди берез прятался деревянный просторный дом с террасой, огражденной тонкими резными колоннами, с уютной гостиной и низкими потолками, с коврами на полу и горящим очагом, и расставленными повсюду восковыми свечами, со срубленной рождественской елью, украшенной стеклянными игрушками, и повсюду разносился запах цитруса, сладковатой корицы и мяты – я сообразила, что мы заканчивали там, откуда начинали.

Мы вернулись в дом, куда меня принесли, когда я была без сознания после того, как меня в одиночестве в лесу, одурманенную действием заклинания Дивии, нашли три брата. Здесь я впервые увидела Роксолану, повсюду витал ее запах, но ее уже не существовало.

Тут еще оставалась какая-то еда, уже непригодная для употребления, за исключением хлеба, который почерствел, но не покрылся плесенью, и вина, окислившегося, потерявшего вкус и изменившего цвет, и не успевших испортиться фруктов.

Нас встретила Вольга с детьми. Костомахи, коих отправил за нами Константин, начали прибираться со стола, оставив булку, плоды и вино, и мы, в частности я и Кинли, а еще Юлия и Юрий, обедали или же ужинали под плавный танец пламени.

Вольга, Алексей, Гай и Валентина о чем-то разговаривали. За окном шелестела листва и слышались шаги – во дворе бродила Александра, не находя в себе желания либо смелости сидеть с братьями и сестрой за одним столом. Она оставалась снаружи вместе с другими цмоками, которые переправились сюда, потому что прежнее прибежище драконов было обнаружено и полуразрушено. Теперь они охраняли бывшее обиталище Роксоланы.

Воссоединившиеся Троян с Живой могли побыть вдвоем, в тишине, обмениваясь фразами любви, раскаяния и прощения.

Нам было необходимо залечить раны и хорошенько поразмыслить, понять, где находится лунный камень. И дождаться Яна, который собирал цмоков пекла, чтобы те ринулись в бой. Но у меня не было надежд, что я полностью приду в себя, пока не покину мир мертвых. Пусть тело и окропили мертвой и живой водой, уже не в первый раз, но это не могло до конца исцелить меня. Чрезмерно долго я пребывала в мире духов, вдыхая вязкий разряженный воздух. Я ослабла, держась из последних сил, плоть была изранена и вымучена неоднократно.

Когда я перекусила и выпила забродившего вина, и сидела, выдохшаяся и дрожащая в мокрой одежде, устроившись у горящего камина, поглаживая Кинли, свернувшегося клубком у меня на коленях, мое состояние заметила, как ни странно, Валентина и отвела наверх, в комнаты Роксоланы, чтобы помочь переодеться. И после, когда я облачилась в одно из множества похожих друг на друга черных платьев, которые так любила хозяйка дома, Валентина приказала мне поспать. Ян все еще не вернулся, и мы не знали, что делать дальше, а потому в запасе имелось немного времени, чтобы отдохнуть.

Я устроилась в комнате, в которой просыпалась однажды, где, как всегда, потрескивали поленья очага, имелось то же самое меховое пушистое одеяло, широкая кровать и окно, у которого я стояла нерушимо и смотрела на лес, пока Кинли мирно спал на постели.

Я ждала Яна, долго и самозабвенно, пребывая в беспричинной тревоге. Скрестив руки на груди, согреваясь и пытаясь успокоить себя, устремляла взгляд в лес, мельком пробегаясь по незнакомым драконам, но не находила среди них моего Яна. Шли минуты и, казалось, часы – а его все не было.

Сдавшись от холода и усталости, я легла в постель, укрывшись, однако, продолжая дрожать. И не сумела уснуть, не могла позволить себе сомкнуть глаз, ждала его, переживая. Когда услышала снаружи знакомый характерный хлопок, встала и посмотрела во двор.

Желтый цвет листьев, укрытых ночью, рассеивался голубыми молниями, мерцающими в плотном клубящемся паре.

Он вернулся.

Я смиренно следила, как он входил в дом, не замечая моего силуэта в окне, затем оторвалась от подоконника и ринулась подобрать меховую накидку, сохшую у камина. Она еще была влажной, и, оставив ее, я двинулась к выходу, чтобы спуститься, но дракон опередил меня, отворив дверь, у которой мы и столкнулись.

Ультрамариновые глаза Яна вглядываются в мое лицо, наконец-то не избегая меня за ушедший почти бесконечно продлившийся вечер.

И Ян смотрит открыто, безотрывно, в упор.

Он многое пережил сегодня из-за отца. Давний конфликт, который больно ранил вновь, прежде чем разрешиться. И я не знала, что он думал или чувствовал по этому поводу, но его взгляд был тяжелым и… уставшим.

И мне стало совсем не важно, какие вещи до этого ранили меня саму, и я кинулась к нему, чтобы утешить. Желая поддержать того, кто постоянно заботился обо мне.

Мы шагнули навстречу друг другу, и он обнял меня так крепко, как не обнимал никогда. Я уткнулась в ворот камзола и позволила Яну вцепиться в меня, сжать себя сильнее, чем требовалось, не протестуя от перебитого дыхания.

Он опускает голову, выдыхает у меня на плече, нависнув всем телом надо мной. Я глажу его по черным волосам, пропуская пряди через пальцы, потом перехожу к плечам, спине и чувствую, что моего сильного дракона сотрясает дрожь.

Его широкая горячая ладонь проводит по моим еще не высохшим волнистым волосам на затылке, по моей шее сзади, несколько раз ненавязчиво, мягко. Я поднимаю голову, заглядываю с переживанием в его глаза, надеясь не увидеть в них душевную боль.

Мы были близки в этот момент как никогда. Наше дыхание соединилось.

И в этот момент, когда я пытаюсь отмести прочь раздумья о пережитом, Ян чуть склоняется, находит мои губы своими, и я не успеваю осознать, как он целует меня.

Это было непривычно. Было искренне. Я знала – этот жест означал то, что он рад, что я в порядке. Ведь до этого момента я долго не была в безопасности. И сегодня он едва не потерял меня навсегда.

Наш поцелуй уже не походил на тот неловкий, который состоялся у меня дома на кухне, словно в прошлой жизни. Этот был другим. Обличающим трепетное, теплое желание, разливающееся у меня внутри. Желание быть рядом с Яном. Стать одним целым, говорить не на языке слов, а по-другому, безмолвно выражая чувства, которые я имела к нему. Родства, благодарности, привязанности, сопереживания, поддержки. Волнения друг за друга. Наша близость сейчас не знала преград и границ. Не имела рамок. Не облекалась в форму. Она просто существовала и была естественной. Это было так же просто и привычно, как делать вдохи.

Пронесенная сквозь всю мою жизнь, наша близость не имела начала и конца.

А после мы оба, запутавшись в своих мыслях, в страхах, в ощущениях, прижались друг к другу еще сильнее, вопреки всему, желая большей взаимности, большего, чем имели от привязанности сейчас, от своей безусловной, не поддающейся определению, любви.

Оторвавшись от моего лица, Ян подхватил мое уставшее тело, будто я была совсем беспомощной, и понес к кровати. Бережно уложил рядом с собой, укутал в мягкое меховое одеяло. Дракон был теплым, и я с облегчением прислонила голову к его плечу, пристроившись в уютных объятиях Яна.

Я ощутила, как моей макушки утешающе коснулись его губы. И замерли на волосах.

Как и сказала Валентина, не в том суть, что он не позволял себе любить. Хуже: он был уверен, что не способен на глубокую привязанность. Да, он дракон, но его одолевали совершенно обычные проблемы.

Поэтому он и держался на некотором расстоянии от окружающих. Ведь если он приблизится к кому-то, то лед растает, а опора разрушится. Но сейчас он оказался ближе, чем когда бы то ни было, наверное, потому, что столько раз меня терял. И теперь ему было проще меня не отпускать, чем находиться в постоянном поиске и переживании за меня.

Сон стремительно одолевал меня, и когда сомкнулись веки, я слабым голосом попыталась убедить Яна в том, что мне некогда спать. Дескать, нам надо найти лунный камень, в котором заточена часть души и сила Живы, так что нужно отправляться в явь.

Ян возразил, что он пока понятия не имеет, где спрятан камень – ни разу за время нахождения в нашем доме или в том, где родилась моя мать, он не ощущал магической энергии подобного толка. И потому, пока у него нет никаких идей, я могу немного отдохнуть.

И затем добавил шепотом:

– Ты же не думала, что я дам тебе погибнуть сегодня?

Ян возвращался, становился прежним, собранным и сильным драконом, обхватывая меня руками, обволакивая жаром, будто до сих пор защищал, будто мне все еще что-то угрожало.

– Я хотела этого, – призналась я, впитывая тепло от прикосновений его горячей драконьей кожи к моей. Слушая свое утихомирившееся сердце, в котором все стало на свои места после его возвращения.

– Знаю. Я слышал твои мысли, – подтверждает он. – Но сейчас не буду тебя за это ругать. Не буду. Просто не делай так больше, пожалуйста.

Его голос все еще полон сожаления и тревожен. Ян винит себя.

– Я все исправлю, – тихо продолжает он, – я постараюсь.

Не уверена, что он имеет в виду на самом деле. Подразумевает ли Ян события, развернувшиеся в пекле… или его замечание как-то связано с влиянием Тьмы, в которую я окунулась. Об этом он вроде бы беседовал с Трояном и Константином…

Возможно, дело во Тьме. Но я в порядке. Я жива. Цела. Невредима прямо сейчас. Нави никак не удавалось убить меня, а я не сдавалась. И когда нервозность начала опять подбираться к сердцу, я безжалостно оборвала эти мысли. Думать сейчас о загадочной Тьме и о том, что она мне уготовила, было излишним, когда имелось так много насущных проблем.

В эту ночь Ян больше не отходил от меня. Когда я спала, он лежал рядом. Моя голова покоилась у него на груди. И я давно не ощущала такого всеобъемлющего покоя. Физического и душевного.

В эту ночь я мирно спала рядом со своим драконом. И мне не снилось вообще никаких снов.