«Эко и Диана подарили нам внуков, и теперь Диана ждет еще одного».

«И, без сомнения, они прекрасно справятся с воспитанием детей, с бабушкой или без неё. Я хорошо прожила время на этой земле, Мастер…»

Хозяин? О чём она думала, называя меня так? Прошло много лет с тех пор, как я освободил её и женился на ней. С того дня она называла меня мужем, и я ни разу не видел, чтобы она оговорилась и назвала меня своим господином. Это возвращение в Египет, сказал я себе, вернуло её в прошлое, сбило с толку относительно настоящего.

«Твое время на этой земле еще далеко не закончено, жена».

«А твое время, муж?» Она не подала виду, что заметила свою предыдущую ошибку.

«Когда ты вернулся сегодня, я возблагодарил Исиду, ибо это показалось мне чудом.

Но центурион запретил капитану плыть дальше. Значит, Великий ещё не закончил с тобой.

У Великого заботы гораздо важнее моих. Он пришёл просить помощи у царя Птолемея. Все остальные союзники Помпея – восточные монархи, ростовщики и наёмники, присягнувшие ему на верность ещё до Фарсала, – покинули его. Но его связи с Египтом крепки. Если ему удастся убедить царя Птолемея встать на его сторону, у него ещё есть шанс победить.

Цезарь. У Египта есть зерно и золото. У Египта даже есть римская армия, которая последние семь лет стоит здесь в гарнизоне, поддерживая мир.

«Им совершенно не удалось сделать то, что Птолемей был вовлечен в гражданскую войну со своей сестрой Клеопатрой», — сказал Бетесда.

«Так всегда было в Египте, по крайней мере, при нашей жизни. Чтобы захватить власть, братья и сёстры Птолемеев вступали в браки, плели интриги и даже убивали друг друга. Сестра выходила замуж за брата, брат убивал сестру — вот это семья! Такая же дикая и странная, как боги с головами животных, которым поклоняются местные жители».

«Не издевайся! Ты теперь в царстве этих богов, Мастер». Она снова это сделала. Я ничего не сказал, только вздохнул и прижал её к себе.

«Видишь ли, у Помпея и без того полно забот, чтобы беспокоиться обо мне», — произнес я со всей возможной убежденностью.

Когда сон далек, ночь длинна. Мы с Бетесдой лежали вместе на нашей маленькой койке в тесной пассажирской каюте, отделенные от Рупы и мальчиков тонкой ширмой, сплетенной из тростника. Рупа тихонько похрапывала; мальчики дышали ровно, погруженные в глубокий детский сон. Корабль слегка покачивался на спокойном море. Я был утомлен, разум оцепенел, но сон не приходил.

Если бы не шторм, мы бы в ту ночь были в Александрии, в безопасности и уюте какой-нибудь гостиницы в районе Ракотис, с твёрдым полом под ногами и настоящей крышей над головой, с животами, полными деликатесов с рынка, и головами, кружащимися от видов и звуков многолюдного города, которого я не видел с детства. На рассвете я бы нанял лодку, чтобы доставить нас по длинному каналу к берегам Нила. Бетесда сделает то, зачем пришла, и я сделаю то, зачем пришла, – ведь у меня тоже была причина посетить Нил, цель, о которой Бетесда ничего не знала…

.

В изножье нашей койки, служившей Бетесде каждое утро туалетным столиком, а нам пятерым – обеденным столом, стоял дорожный сундук. Внутри сундука, среди одежды, обуви, монет и косметики, лежала запечатанная бронзовая урна. Её содержимое – прах женщины по имени Кассандра. Она была сестрой Рупы и, более того, его защитницей, ведь Рупа был простым и немым и не мог найти свой путь в этом мире. Кассандра тоже была очень дорога мне, хотя наши отношения едва не стали роковыми для нас обоих. Мне удалось скрыть этот роман от Бетесды только благодаря её болезни, которая притупила её интуицию и другие чувства. Кассандра и Рупа приехали в Рим из Александрии; Рупа хотел вернуть сестру на родину их юности и развеять её прах по Нилу, вернув её прах в великий круговорот земли, воздуха, огня и воды. Урна, в которой хранился ее прах, возвышалась

мой разум — словно пятый пассажир среди нас, невидимый и неслышимый, но часто присутствующий в моих мыслях.

Если бы всё прошло хорошо, завтра Бетесда омылась бы в Ниле, а прах Кассандры смешался бы со священными водами реки: долг был бы исполнен, здоровье восстановлено, тёмная глава завершилась бы, и, как я надеялся, началась светлая. Но всё обернулось иначе.

Разве я виноват в своей судьбе? Я убил человека, отрёкся от любимого Мето, влюбился в Кассандру, чей прах лежал всего в нескольких футах от меня.

Стоит ли удивляться, что боги покинули меня? Шестьдесят два года они присматривали за мной и выручали из одной передряги за другой, то ли потому, что любили меня, то ли просто потому, что забавлялись причудливыми поворотами моей жизни. Неужели теперь они потеряли ко мне интерес, отвлеченные грандиозной драмой войны, охватившей мир? Или же они наблюдали за моими действиями, сурово осудили меня и сочли недостойным жизни? Наверняка какой-то бог где-то смеялся в тот день, когда мы с Помпеем встретились – два сломленных человека, оказавшихся на грани гибели.

Таковы были мои мысли в ту ночь, и они не давали мне уснуть.

Бетесда спала и, должно быть, видела сон, судя по её тихому бормотанию и изредка подергиванию пальцев. Её сны казались беспокойными, но я не стал её будить; разбуди спящего посреди сна, и тёмные призраки задержатся; но дай сну идти своим чередом, и спящий проснётся, не помня о нём. Вскоре Бетесде, возможно, придётся столкнуться с кошмаром, от которого не будет пробуждения. Как я умру? Будет ли Бетесда вынуждена стать свидетельницей этого акта? Как она потом будет обо мне помнить? Прежде всего, римлянин должен стремиться встретить свой конец достойно. Мне придётся помнить об этом и думать о Бетесде и о последнем воспоминании обо мне, которое она сохранит, когда Великий в следующий раз призовёт меня.

В какой-то момент посреди этой очень долгой, очень тёмной ночи Бетесда зашевелилась и потянулась к моей руке. Она переплела свои пальцы с моими и сжала их так крепко, что я испугался, не больно ли ей.

«Что случилось?» — прошептал я.

Она перекатилась ко мне и прижала палец к моим губам, заставляя меня замолчать. В темноте я видел блеск её глаз, но не мог разглядеть её выражение. Я пробормотал, не отрывая пальца от губ: «Бетесда, возлюбленная…»

«Тише!» — прошептала она.

"Но-"

Она убрала палец и заменила его губами, прижавшись своими губами к моим в глубоком, захватывающем дух поцелуе.

Мы не целовались так очень давно, с самого начала ее

Болезнь. Её поцелуй напомнил мне о Кассандре, и на краткий миг мне показалось, что это Кассандра рядом со мной в постели, её прах вновь обрёл плоть. Но по мере того, как поцелуй продолжался, мои воспоминания о Кассандре померкли, и я вспомнил саму Бетесду, когда мы с ней были совсем юными, а наша страсть была так свежа, что, казалось, мир никогда прежде не знал подобного – портала в неизведанную страну.

Она прижалась ко мне и обняла. Запах её волос опьянял; ни болезнь, ни путешествие не помешали ей мыть, расчёсывать и надушивать пышную чёрную гриву с сединой, ниспадавшую почти до талии. Она перевернулась на меня, и её локоны обняли меня, рассыпавшись по голым плечам и щекам, смешиваясь со слёзами, которые внезапно хлынули из моих глаз.

Пока лодка мягко покачивалась на волнах, а Рупа, мальчики и урна с Кассандрой были совсем рядом, мы занимались любовью – тихо, медленно, с такой глубиной чувств, какой давно не испытывали. Сначала я боялся, что она, возможно, слишком расточает себя, но именно она задала темп, быстро доведя меня до экстаза и затем удерживая в нём столько, сколько ей было нужно, растягивая каждое мгновение до восхитительной бесконечности.

Пароксизм сотрясал её тело, потом ещё раз, и в третий раз я присоединился к ней, достигая пика и растворяясь в забытьи. Мы разделились, но остались рядом, дыша как одно целое, и я почувствовал, что её тело полностью расслабилось – настолько, что я схватил её за руку, опасаясь, что ответа не последует. Но она сжала мои пальцы в ответ, хотя всё остальное её тело оставалось совершенно безвольным, словно её суставы разжались, а конечности стали мягкими, как воск. Только в этот момент я осознал, насколько напряжённо, месяц за месяцем, она держала своё тело, даже во сне. Она испустила долгий вздох удовлетворения.

«Бетесда», — тихо сказал я.

«Спи», — прошептала она.

Это слово, казалось, подействовало как магическое заклинание. Почти сразу же я почувствовал, как сознание покидает меня, и я погрузился в тёплый, бескрайний океан Сомнуса.

Последнее, что я услышал, был пронзительный шёпот, за которым последовало сдавленное хихиканье. В какой-то момент Андрокл и Мопс, должно быть, проснулись и были немало удивлены шумом в комнате. При других обстоятельствах я бы, наверное, рассердился, но, должно быть, уснул с улыбкой на лице, потому что именно так я и проснулся.

Улыбка быстро исчезла, когда я вспомнил, где именно нахожусь. Я заморгал глазами от тусклого света, пробивавшегося сквозь дверь каюты. Я почувствовал движение.

Из каюты я слышал, как матросы перекликаются. Лопнул парус. Скрипнули вёсла. Капитан отплыл – но куда?

Меня охватило волнение надежды. Неужели мы каким-то образом под покровом темноты ускользнули от флота Помпея? Александрия уже видна? Я вскочил с койки, накинул тунику, открыл дверь и вышел.

Мои надежды испарились в мгновение ока. Мы оказались посреди флота Помпея, со всех сторон окружённые кораблями. Все они двигались, используя дующий с берега бриз, чтобы приблизиться к берегу.

Капитан увидел меня и подошёл. «Хорошо выспался?» — спросил он.

«Я подумал, что тебе это нужно. Не хватило духу тебя будить».

"Что происходит?"

«Я не совсем уверен, но подозреваю, что это как-то связано с ними». Он указал на берег. Там, где накануне пляж представлял собой безликое коричневое пятно без малейших признаков жизни, сегодня утром он был полон множества солдат, выстроившихся стройными рядами. Их копья отбрасывали длинные тени, доспехи блестели в косых лучах утреннего солнца, а плюмажи на шлемах, казалось, дрожали, как листья некоторых деревьев колышутся от лёгкого ветра. На вершинах невысоких холмов были воздвигнуты ярко раскрашенные шатры с развевающимися вымпелами. Самый большой и впечатляющий из этих шатр находился в центре сонма, на вершине самого высокого из холмов. Под его навесом на возвышении восседал трон – сверкающее золотое кресло, украшенное драгоценными камнями, достойное царя. В данный момент трон был пуст, и хотя я прищурился, мне не удалось разглядеть за ним королевский шатер.

«Армия царя Птолемея», — сказал капитан.

«И сам юноша-царь, если судить по этому трону. Он пришёл вести переговоры с Помпеем».

«Некоторые из этих солдат одеты как римляне».

«Так и есть», – сказал я. «Семь лет назад здесь стоял римский легион, чтобы помогать покойному царю Птолемею удерживать трон и поддерживать мир. Насколько я помню, некоторые из этих солдат когда-то служили под началом Помпея. Говорят, что римляне, расквартированные здесь, стали местными жителями, взяли египетских жён и забыли римские обычаи. Но они не забыли Помпея. Он рассчитывает, что они встанут на его сторону».

Капитан, получив сигнал с ближайшего корабля, приказал своим людям поднять весла. Флотилия подошла к берегу настолько близко, насколько позволяло мелководье. Я взглянул на галеру Помпея и почувствовал, как у меня сжалось сердце. Небольшая лодка, на которой я плыл накануне, направлялась к нам.

Лодка подошла к борту. Центурион Макрон не произнес ни слова, лишь склонил голову набок и жестом пригласил меня подняться на борт.

Капитан прошептал мне на ухо: «Я слышу, как остальные шевелятся», — сказал он. «Разбудить их?»

Я посмотрел на дверь каюты. «Нет. Я попрощался вчера... и в прошлый раз...

ночь."

Я спустился по верёвочной лестнице. Перед глазами поплыли мушки, а сердце забилось. Я старался помнить, что достоинство римлянина никогда не имеет такого значения, как в момент его смерти, и что суть жизни человека определяется тем, как он встречает свой конец. Шагнув в лодку, я споткнулся, и лодка качнулась. Центурион Макрон схватил меня за руку, чтобы удержать равновесие. Никто из гребцов не улыбнулся и не хихикнул; вместо этого они отводили глаза и бормотали молитвы, чтобы отвратить несчастье, предвещаемое таким дурным предзнаменованием.

Пока мы гребли к галере Помпея, я был полон решимости не оглядываться.

С той сверхъестественной проницательностью, которую человек приобретает с годами, я чувствовал на себе взгляд, но продолжал смотреть прямо перед собой. Но когда мы подошли к галере, я не удержался и бросил последний взгляд через плечо. Совсем крошечные вдали, они все стояли у поручня – не только капитан и его матросы, но и Рупа, протирающая глаза, и мальчики в набедренных повязках, в которых они спали, и Бетесда в своей ночной рубашке. Увидев, что я оглядываюсь, она подняла руки и закрыла лицо.

Центурион Макрон сопроводил меня на борт. На носу галеры собралась толпа офицеров, окружённых самим Помпеем, судя по великолепному пурпурному плюму, торчавшему на шлеме человека в центре группы, скрытого окружающей толпой. Я сглотнул и приготовился встретиться с Помпеем, но центурион схватил меня за локоть и повёл в противоположную сторону, к каюте, где меня принимали накануне. Он постучал в дверь каюты. Корнелия сама открыла её.

«Войди, Искатель», — сказала она тихо и закрыла за мной дверь.

В комнате было душно от дыма горящего лампового масла. У одной стены покрывало на кровати, которую, предположительно, делили Помпей и его жена, было спущено и помято с одной стороны, но нетронуто с другой.

«Ты хорошо спал прошлой ночью?» — спросил я.

Она подняла бровь. «Вполне неплохо, учитывая обстоятельства».

«Но Великий так и не лег спать».

Она проследила мой взгляд до полузаправленной кровати. «Муж сказал, что ты хорошо подмечаешь такие детали».

«Вредная привычка, от которой я никак не могу избавиться. Раньше она приносила мне доход. Теперь же она, похоже, только доставляет мне неприятности».