«Все добродетели в конце концов обращаются в пороки, если прожить достаточно долго. Мой муж — яркий тому пример».

«Он?»

«Когда я впервые вышла за него замуж, он был уже не молод, но всё ещё оставался дерзким, бесстрашным, абсолютно уверенным в том, что боги на его стороне. Те

Добродетели принесли ему жизнь, полную побед, и эти победы дали ему право называть себя Великим и требовать, чтобы другие обращались к нему именно так. Но дерзость может превратиться в высокомерие, бесстрашие – в безрассудство, а самоуверенность – в тот порок, который греки называют высокомерием – чрезмерную гордыню, которая побуждает богов поразить человека.

«Полагаю, все это делается для того, чтобы объяснить, что произошло в Фарсале?»

Она побледнела, как Помпей накануне, когда я сказал лишнее.

«Ты и сам вполне способен на высокомерие, Искатель».

«Разве это высокомерие — говорить правду смертному? Помпей — не бог.

Вы тоже. Противостоять кому-либо из вас не оскорбляет небеса.

Она вздохнула через расширенные ноздри, устремив на меня кошачий взгляд. Наконец она моргнула и опустила глаза. «Ты знаешь, какой сегодня день?»

«Дата? За три дня до октябрьских календ, если я не сбился со счёта».

«Сегодня день рождения моего мужа – и годовщина его великого триумфального парада в Риме тринадцать лет назад. Он уничтожил пиратов, кишащих в морях; он сокрушил Сертория в Испании и марианских мятежников в Африке; он покорил царя Митридата и множество более мелких властителей в Азии. Одержав все эти победы, он вернулся в Рим как Помпей Великий, непобедимый на суше и на море. Он проехал по городу в колеснице, инкрустированной драгоценными камнями, в сопровождении свиты азиатских принцев и принцесс, а также гигантского собственного портрета, сделанного целиком из жемчуга. Цезарь был никем в те времена. У Помпея не было соперников. Он мог бы сам стать царём Рима, но вместо этого предпочёл проявить уважение к установлениям своих предков. Это был величайший день в его жизни. Мы всегда отмечаем этот день особым ужином в память о годовщине этого триумфа. Возможно, сегодня вечером, если всё сложится удачно…»

Она покачала головой. «Каким-то образом мы отклонились от вашего первоначального замечания о том, что мой муж провёл очередную ночь без сна. Он почти не спал со времён Фарсала. Он сидит за своим рабочим столом, кричит рабам, чтобы те пришли и долили масло в лампу, корпит над стопкой документов, перебирает пергаменты, выцарапывает имена, делает заметки – и всё впустую! Знаете, что в этой куче? Списки продовольствия для войск, которых больше нет, рекомендации по повышению офицеров, гниющих под греческим солнцем, логистические заметки для сражений, которые никогда не состоятся. Недосыпание выводит человека из равновесия; это нарушает равновесие четырёх соков в нём».

«Земля, воздух, огонь и вода», — сказал я.

Корнелия покачала головой. «Внутри него теперь только огонь. Он сжигает всех, к кому прикасается. Он сам себя сожжёт. Не будет больше Помпея Великого, лишь обугленная оболочка плоти, которая когда-то была человеком».

«Но он живёт надеждой. Эта встреча с царём Птолемеем…»

«Как будто Египет может нас спасти!»

«Разве нет? Все богатства Нила; вооружённая мощь египетской армии, а также старый римский гарнизон, размещённый здесь; надёжное убежище для перегруппировки разбросанных в Фарсале сил, а также оставшихся союзников Помпея в Африке».

«Да, возможно... возможно, ситуация не совсем безнадежна — при условии, что царь Птолемей встанет на нашу сторону».

«Почему бы и нет?»

Она пожала плечами. «Царь ещё совсем мальчишка; ему всего пятнадцать. Кто знает, о чём думают эти полуегиптяне-полугреки-евнухи, которые дают ему советы? Египет так долго сохранял свою независимость только благодаря тому, что натравливал римлян на римлян. Примите сторону Помпея сейчас, и жребий брошен; как только война закончится, Египет будет принадлежать Помпею... или сопернику Помпея... и Египет больше не будет Египтом, а просто ещё одной римской провинцией — так что им придётся изменить своё мнение».

«Но есть ли у них выбор? Либо Помпей, либо…» Поскольку она не произнесла имени Цезаря, я тоже не произнес. «Воистину, это хороший знак, что царь прибыл во всем своем великолепии, чтобы приветствовать Великого».

Корнелия вздохнула. «Возможно. Но я никогда не думала, что всё будет так…»

Здесь, в глуши, в сопровождении целой флотилии дырявых вёдер, прибывающих с опущенными головами, словно нищие после шторма. А Гней… — отбросив все формальности, она назвала мужа по имени. — Гней в таком затруднительном положении. Видел бы ты его вчера, когда ты ушёл. Он целый час батрачил, без умолку распинаясь о пытках, которые собирается тебе устроить: подвесит на канаты, публично сдерёт с тебя кожу, прикажет солдатам на других кораблях стоять по стойке смирно и наблюдать. Он потерял всякое чувство меры. В нём какое-то безумие.

У меня закружилась голова, и я изо всех сил старался не потерять равновесие. «Зачем, чёрт возьми, ты мне всё это рассказываешь? Чего тебе от меня нужно, Корнелия?»

Она достала что-то из шкафчика и вложила мне в руку. Это был небольшой флакон из резного алебастра с пробкой – такой сосуд обычно используют для хранения ароматического масла.

«Что это?» — спросил я.

«То, что я приберег для себя… на случай. Никогда не знаешь, когда может потребоваться быстрый и изящный уход».

Я поднесла флакон к свету и увидела, что в нём находится бледная жидкость. «Это твой личный люк в небытие?»

«Да. Но я отдаю его тебе, Искатель. Человек, у которого я его купил, называет его «Немезида в бутылке». Действует очень быстро и с минимумом боли».

«Откуда ты это знаешь?»

«Потому что я, конечно же, попробовала образец этой штуки на рабыне. Она скончалась, даже не издав ни звука».

«А теперь ты думаешь...»

«Думаю, так тебе будет гораздо легче сохранить своё достоинство римлянки, чем так, как это делает мой муж. Мужчины думают, что их воля сильна, что они не будут кричать или плакать, но они забывают, насколько слабы их тела и как долго эти хрупкие тела могут страдать, прежде чем они откажутся от лемура. Поверь мне, Искатель, так будет гораздо лучше для всех».

«Включая Помпея».

Её лицо посуровело. «Я не хочу видеть, как он устраивает спектакль из твоей смерти, особенно на глазах у царя Птолемея. Он выместит на тебе всю свою ярость против Цезаря. Представляешь, как жалко это будет выглядеть? Ему следовало бы быть осторожнее, но он совсем потерял рассудок».

Я уставился на флакон в своей руке. «Он будет в ярости, если его лишат возможности наказать меня лично».

«Нет, если боги решат забрать тебя первыми. Вот как это будет выглядеть.

Вы проглотите содержимое — даже вкус не неприятный, по крайней мере, так мне сказали.

— а потом я выброшу пузырёк за борт. Ты умрёшь внезапно и тихо. Ты уже не молод, Искатель. Никто не удивится, что твоё сердце не выдержало; все решат, что ты до смерти перепугалась перед лицом гнева Помпея. Мой муж будет разочарован, но он справится, особенно если нам каким-то образом удастся вырвать победу из пасти поражения. Тогда найдётся бесчисленное множество людей, на которых он сможет излить свою ярость.

«Ты хочешь, чтобы я это сейчас проглотил?»

«Нет, погоди. Помпей сейчас сядет в лодку, которая доставит его на берег для переговоров с царём Птолемеем. Проглоти это, когда он уйдёт».

«Чтобы к тому времени, как он вернется, я замерзла?»

Она кивнула.

«А если я откажусь?»

«Я даю тебе обещание, Искатель. Прими этот дар, и я позабочусь о том, чтобы твоей семье не причинили вреда. Клянусь тенями моих предков».

Я вытащил пробку и уставился на бесцветную жидкость внутри: Немезида в бутылке. Я поднёс флакон к носу и уловил лишь едва уловимый сладковатый, не неприятный запах. Смерть от яда не входила в число тех многочисленных способов умереть, которые я представлял себе или к которым был близок за эти годы. Неужели именно так я должен был покинуть мир живых — в качестве одолжения женщине, которая хотела, чтобы я избавил её мужа от позора убить меня?

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Флакон чуть не выскочил у меня из рук.

Корнелия схватила меня за руку и обхватила пальцами. «Осторожно!» — прошептала она, глядя на меня. «Убери это».

Я закрыла флакон пробкой и положила его в мешочек, сшитый внутри моей туники.

У двери стоял центурион Макрон. «Великий почти готов отправиться. Если хочешь попрощаться с ним…»

«Конечно». Корнелия взяла себя в руки, глубоко вздохнула и вышла из каюты. Центурион проводил меня. Держа руку под туникой, я крепко сжимала алебастровый флакон.

ГЛАВА IV

Посреди корабля Помпей спускался по трапу к только что прибывшему царскому египетскому челну. Несмотря на небольшие размеры, судно было богато украшено: по краю были вырезаны изображения крокодилов, журавлей и нильских лошадей, покрытые чеканным серебром и инкрустированные кусочками лазурита и бирюзы вместо глаз. Нос корабля был вырезан в форме стоящего ибиса с распростертыми крыльями. Помимо гребцов, в лодке находились три воина.

Один из них, судя по золотой филиграни, украшавшей его серебряный нагрудник, был явно египтянином очень высокого ранга. Двое других были одеты не как египтяне, а как римские центурионы; предположительно, это были офицеры римского войска, приставленного для поддержания мира в Египте. Пока египетский офицер держался в стороне, двое римлян вышли вперёд и приветствовали Помпея, спускавшегося по трапу, хором обратившись к нему: «Великий!»

Помпей улыбнулся, явно обрадовавшись такому обращению. Он кивнул одному из мужчин, узнав его. «Септимий, не так ли?»

Мужчина склонил голову. «Великий, я удивлён, что ты меня помнишь».

«Хороший командир никогда не забывает своего командира, даже если прошли годы. Как проходит ваша служба в Египте?»

«Время сейчас насыщенное, Великий. Не могу жаловаться на скуку».

«А ты, центурион? Как тебя зовут?»

«Сальвий, великий». Другой римлянин опустил глаза, избегая взгляда Помпея. Помпей нахмурился, затем посмотрел мимо центурионов на египтянина, которого они сопровождали. Это был крепкого телосложения мужчина с широкими плечами и массивными конечностями. У него были голубые глаза грека и смуглая кожа египтянина. Неподалеку я услышал, как центурион Макрон говорит на ухо Корнелии: «Это мальчик-царь…»

Дворняга, мастиф; наполовину грек, как и его хозяин, и наполовину коренной египтянин. Его зовут…

«Ахилла», – произнёс мужчина громким голосом, представляясь Помпею. «Капитан королевской гвардии. Мне выпадет честь проводить вас к царю Птолемею… Великому», – добавил он, и его голос упал на последних слогах.

Помпей лишь кивнул, а затем жестом пригласил свою свиту начать посадку в лодку. Его сопровождали всего четверо: Макрон и ещё один центурион, исполнявшие обязанности телохранителей, раб с ящиком для письма, исполнявший обязанности писца, и верный вольноотпущенник Помпея Филипп, невысокий, жилистый человек с аккуратно подстриженной бородой, который, как говорили, присутствовал на всех важных встречах с Великим благодаря своей способности никогда не забывать ни имени, ни лица, ни даты.

После того, как остальные поднялись на борт, Помпей, которому помогал Филипп, ступил в лодку. Пока остальные сидели, Помпей ещё немного постоял. Он обернулся и обвёл взглядом лица собравшихся на галере, провожающих его.

Толпа расступилась перед Корнелией, которая спустилась по трапу и протянула ему руку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, а затем разошлись, когда гребцы опустили весла, и лодка тронулась с места.

«Не забывай о хороших манерах, дорогая», — крикнула Корнелия дрожащим голосом.

«Ему, может быть, всего лишь пятнадцатилетний мальчик, но он все еще король».

Помпей улыбнулся и сделал театральный жест покорности, широко раскинув руки и слегка поклонившись. «Тот, кто однажды вошёл в дом тирана, становится рабом, даже если до этого он был свободен», — процитировал он.

«Немного из Еврипида», — пробормотал один из офицеров рядом со мной.

«Софокл, если не ошибаюсь», – сказал я. Мужчина сердито посмотрел на меня. Помпей кивнул Корнелии на прощание, затем сел, Филипп ему помог. Резко подняв взгляд, он остановился на мне. Это длилось лишь мгновение, поскольку его внимание требовало устроиться на движущейся лодке, но этого мгновения хватило, чтобы он быстро выразил узнавание, лёгкое удивление, вспышку крайней ненависти и недвусмысленное обещание разобраться со мной позже, на досуге. У меня перехватило дыхание, и я сжал флакон в кармане.

Я не стоил больше этого одного взгляда; в следующее мгновение Помпей закончил устраиваться и обратил свое внимание на берег и компанию, ожидавшую его в царском павильоне.

Не говоря ни слова, мы, находившиеся на галере, наблюдали за продвижением ялика.

Все на других кораблях тоже наблюдали за происходящим, как и ряды солдат, собравшихся на берегу. Этот момент казался немного нереальным; время словно растянулось. Вода, так близко к берегу, была довольно мутной, окрашенной тиной из близлежащего Нила, которую приносили ежегодные разливы. Небо было безоблачным, но равномерно затянутым дымкой, жемчужно-серым, а не голубым.

Не было ни ветерка; воздух был угрюмым и влажным.

Звуки разносились с необычайной ясностью; я ясно слышал, как Помпей прочищал горло на удаляющейся лодке, и тихое бормотание, когда он пытался завязать разговор с центурионами Септимием и Сервием. Они не отвечали, а лишь отводили глаза, точно так же, как отводили глаза те, кто пришёл за мной этим утром. Бесплодный, бесцветный берег приобрел необычайно непривлекательный вид. Трон перед царским павильоном…

оставался пустым; царь Птолемей по-прежнему отказывался показываться.

Корнелия отошла от толпы, держась за перила, и начала расхаживать по палубе, не сводя глаз с королевского ялика. Она тревожно прикоснулась к губам.