«Два мальчика-раба и твой немой друг выглядели удрученными, когда я сказала им, что они должны остаться», — заметила она.

«Подозреваю, им просто хотелось побольше времени на тебя посмотреть. Особенно Рупе».

Она улыбнулась. «Ты и сама выглядишь просто великолепно».

Я рассмеялся. «Я — серое, морщинистое лицо, выглядывающее из серой, морщинистой тоги».

«Я думаю, вы весьма выдающийся человек».

«И мне кажется, ты несколько лицемерна, Мерианис. Но пока я стою рядом с тобой, вряд ли меня кто-то заметит. Далеко ещё?»

«Нет. На самом деле…»

Мы свернули за угол и вышли на залитую солнцем полоску. Я моргнул, глядя на ярко-голубое небо, и почувствовал на лице свежий морской бриз. Перед нами раскинулась огромная мощёная камнем площадь, заполненная придворными в церемониальных париках, ярких головных уборах и изысканных одеждах. Там, где площадь заканчивалась ступенями, ведущими к воде, выстроился длинный ряд римских солдат. По углам площади стояли отряды египетских воинов, а в самом центре я увидел балдахин с розово-жёлтыми кистями и понял, что под ним, должно быть, восседает на троне Птолемей.

Я предполагал, что мы останемся с краю толпы, но Мерианис смело шагнула вперёд. Увидев, что я отстал, она улыбнулась, взяла меня за руку и повела, словно ребёнка, к яркому балдахину. Придворные уступали ей дорогу, евнухи расступались, пропуская её, и даже копейщики, окружавшие короля и его свиту, расступились, чтобы пропустить нас.

Потин стоял рядом с царём. Он заметил нас и подошёл.

Он заговорил нервно и поспешно. «Наконец-то! Почему ты так долго, Гордиан-прозванный-Искателем? Царь будет рад; он очень настаивал на твоём присутствии. Смотри за всем и ничего не говори. Понятно?»

Я кивнул.

«И почему, черт возьми, вы двое держитесь за руки?»

Пальцы Мерианис отцепились от моих.

Потин вернулся к царю. Раздался звук труб. К ступеням подплыла небольшая лодка. Пассажиры сошли на берег, и сквозь толпу я мельком увидел знакомую лысеющую голову. Сердце моё забилось чаще.

Римские солдаты выстроились в кордон, ведущий к навесу. По тропе, образованной их рядами, к царю шагала небольшая группа воинов.

Главным среди них был сам Цезарь. Он был одет не как император, в военные регалии и алую накидку, а как консул римского народа, в тогу с широкой пурпурной каймой.

В последний раз я видел его в Массилии, на южном побережье Галлии, в тот день, когда его войска вошли в город после продолжительной осады. Сам Цезарь был в Испании, разбивая там своих врагов, и возвращался в Рим, а оттуда в Грецию для прямого столкновения с Помпеем; его остановка в Массилии была всего лишь визитом вежливости, возможностью продемонстрировать свою знаменитую склонность к милосердию и одновременно убедительно продемонстрировать своё покорение гордого города, сохранявшего независимость на протяжении столетий. Под давлением обстоятельств массилийцы встали на сторону Помпея.

против Цезаря и потерял всё. Я сам оказался в ловушке в городе в последние дни осады, разыскивая своего сына Метона, который, как я боялся, погиб. Но исчезновение Метона было лишь частью плана Цезаря по взятию города, и когда Цезарь триумфально появился, Метон был рядом с ним, сияя от радости. В тот момент абсурдность войны и жестокость обмана моего сына поразили меня; вместо того, чтобы принять Метона, я отверг его, публично отрекшись от него перед Цезарем и всем миром. С того момента я не видел ни Метона, ни Цезаря, хотя тени обоих постоянно омрачали мою жизнь.

Теперь, на другом конце света от Массилии, наши пути снова пересеклись.

Когда я видел его в последний раз, Цезарь был полон торжества победы, словно бог-воин, вершивший суровое правосудие над массилийцами, прежде чем отправиться навстречу величайшему испытанию своей жизни. Он прибыл в Александрию сразу после триумфа при Фарсале, став неоспоримым владыкой римского мира. Его тонкие губы были сжаты в прямую линию, челюсть напряжена, но глаза сверкали, выдавая глубокую радость момента.

Его длинный подбородок, высокие скулы и лысеющая макушка придавали ему суровый вид, но в его упругой походке чувствовалась энергия человека вдвое моложе. Достижение такого момента, должно быть, было одним из высших достижений долгой карьеры Цезаря, тем грандиозным событием, которое художники и скульпторы могли бы прославлять в течение многих поколений. Владыка нового мирового порядка собирался встретиться с правителем старейшего царства мира; новый Александр собирался противостоять наследнику Александра Македонского в городе, основанном самим Александром. В лице Цезаря я видел человека, полностью осознающего важность момента и сияющего уверенностью.

А Птолемей? Выражение лица царя было ещё более туманным. С детства его, должно быть, учили делать из лица маску, подходящую для различных официальных случаев – освящения храмов, вынесения наказаний, дарования милостей, передачи благословений богов, – но, конечно же, никогда не было случая, подобного этому. Его лицо казалось совершенно, почти неестественно лишённым эмоций, если не считать изредка вспыхивающего блеска в глазах, выдававшего возбуждённого юношу под короной. Восседая на троне, сжимая скрещенные на груди цеп и посох, он оставался совершенно неподвижным, его неподвижность подобала правителю, занимающему неподвижный центр мира, – за исключением пальцев левой ноги. На моих глазах они то сжимались, то расслаблялись, упираясь в подошву его сандалии, инкрустированной драгоценными камнями.

Потин вышел вперёд. Как и большинство римлян, Цезарь, вероятно, питал неприязнь к евнухам, но его лицо не выражало никакой реакции. Евнух говорил слишком тихо, чтобы я мог расслышать, без сомнения, спрашивая Цезаря, как тот желает, чтобы его представили, и объясняя протокол обращения к царю; Цезарь…

ответил так же тихо, но по интонациям его голоса я понял, что разговор шел на греческом языке.

Похоже, собирались обменяться дарами. Цезарь поднял руку и жестом пригласил одного из своих приближенных выйти вперёд. Я судорожно вздохнул, узнав Метона в сверкающем нагруднике и в полном военном облачении.

Как же он молодо выглядит! Это была единственная связная мысль, пришедшая мне в голову среди множества других, которые невозможно было выразить словами. Я почувствовал боль в сердце и, должно быть, тихо вскрикнул, потому что Мерианис недоумённо посмотрела на меня и коснулась моей руки.

Метон выглядел целым, здоровым и бодрым; казалось, он вернулся невредимым с полей сражений в Греции. Он нес ларец из кованого серебра с бронзовой застёжкой в форме львиной головы. Он приблизился к трону, раскинув руки. Достигнув возвышения, он опустился на одно колено и, склонив голову, передал ларец Птолемею.

Потин принял от него коробку, ненадолго приоткрыл ее, чтобы заглянуть внутрь, а затем улыбнулся.

Метон удалился. Я смотрел, как он отступает назад, пока не скрылся в свите за спиной Цезаря, а затем снова перевел взгляд на Потина, который повернулся к трону и протягивал царю открытую шкатулку. Царь кивнул, выражая согласие с даром, после чего Потин вынул шкатулку и поднял её. Это был великолепный пояс из тонко отчеканенных золотых пластинок в форме переплетённых листьев плюща.

Золотые листья мерцали и звенели на морском ветру. Среди членов королевской свиты раздался одобрительный шепот.

Потин вернул золотой пояс в ларец, передал ларец подчинённому, а затем подошёл к Цезарю. Их голоса донеслись до моих ушей.

«Прекрасный дар, консул, — сказал Потин, — достойный даже Его Величества. Интересно, не из захваченных ли владений так называемого Великого?»

Выражение лица Цезаря едва отразило его недовольство проницательностью евнуха. «Вообще-то да. Он был среди сокровищ, оставленных им в Фарсале. Мне говорили, что пояс парфянского происхождения, это действительно редкая вещь, и что он попал во владение Помпея после победы над Митридатом. Это была одна из его самых давних и самых ценных реликвий».

«Как уместно!» — улыбнулся Потин. «Подарки царя тебе тоже достались от Помпея. Одним из этих предметов он владел всю жизнь, и, смею сказать, ценил его больше всего остального».

Цезарь нахмурился; затем появление небольшой свиты привлекло его внимание. Одним из прибывших был Филипп, вольноотпущенник Помпея. Я не видел его с тех пор, как мы расстались после сожжения погребального костра Великого. Он не выглядел человеком, пострадавшим от жестокого обращения, но вид у него был бледный и изможденный.

«Первый дар, консул», — сказал Потин, жестом приглашая Филиппа выйти вперед.

Цезарь нахмурился. «Хотя Филипп когда-то был рабом, я полагаю, Помпей сделал его свободным. Один римский гражданин не может быть передан другому в дар».

Потин выдавил из себя натянутую улыбку. «Тогда даром будет удовольствие от общества Филиппа. Он человек многих добродетелей. Пусть он будет так же предан Цезарю, как и римлянину, которому он прежде служил».

Филипп не поднимал глаз. Цезарь серьёзно посмотрел на него. «Ты был там с ним, в конце?»

«Да, консул».

«Они говорят, что вы устроили ему похороны».

«Я сделал все, что мог, консул».

Цезарь коснулся плеча мужчины. Кивком он велел Филиппу присоединиться к остальным в его свите.

Вслед за Филиппом вперёд вышли двое придворных с дарами. Сами придворные были примечательны. Один был чёрным, как Мерианис, ниже ребёнка ростом, с детскими конечностями, но лицом старика. Другой – альбинос с костлявыми бровями и впалыми щеками, возвышавшийся как минимум на голову над следующим по росту мужчиной. Крошка нес большую плетёную корзину; великан – точно такую же корзину в миниатюре. Гротескность подношения тревожила, по крайней мере, меня; другие, включая Мерианис, находили забавным вид разношёрстных придворных с разной ношей. Она громко рассмеялась. Потин усмехнулся. Даже царь едва заметно улыбнулся.

Первым свой дар преподнёс великан-альбинос. Он протянул Цезарю длинную, голую, костлявую руку, протягивая ему маленькую плетёную корзинку. Мето вышел вперёд, чтобы принять дар. Он поднял взгляд на альбиноса, словно высматривая на бесцветном лице великана признаки коварства, затем почтительно посмотрел на Цезаря, который кивнул, давая понять, что Мето должен открыть корзину.

Мето снял крышку, заглянул внутрь, нахмурился, затем полез в корзину и вытащил сверкающий предмет. Я вспомнил палец, отсутствовавший на теле Помпея – окровавленный обрубок, рой мух – и понял, что это за предмет, ещё до того, как мои глаза различили форму кольца, зажатого между указательным и большим пальцами Мето.

Цезарь вздохнул, затем протянул руку и взял кольцо у Метона. Он бросил острый взгляд на Потина, а затем на царя. Мало что может быть более священным для римлянина, чем его кольцо. Каждый гражданин имеет его как знак своего положения; я сам ношу простую железную наручную пластину, как большинство римлян, но те, кто занимает более высокое положение, предпочитают кольца из более драгоценного металла, с украшениями и гравировками, провозглашающими их достижения. Кольцо Помпея, которое я видел мельком, было золотым и имело одно слово «MAGNVS» – буквы, поднятые в обратном направлении, чтобы использовать его как кольцо-печать. Кольцо в руке Цезаря находилось слишком далеко, чтобы я мог рассмотреть его подробно, но, судя по выражению лица, сомнений быть не могло.

по его лицу пробежала мысль, что это Помпей.

Цезарь уже узнал о кончине Помпея. Но кольцо было неопровержимым доказательством его смерти; ни при каких других обстоятельствах его не могли снять с пальца Великого и преподнести в дар сопернику. Волны эмоций прокатились по лицу Цезаря. Что он чувствовал? Конечно, торжество, ибо это было осязаемое доказательство полного и бесповоротного поражения Помпея; но, возможно, и чувство обмана, поскольку судьба Помпея была вырвана из его рук; и, возможно, немного гнева из-за того, что римлянин такого уровня был коварно убит иноземцами, действовавшими по приказу чужеземного царя, и с его самыми ценными сокровищами обошлись с таким презрением. Кольцо гражданства, символ священной связи между римским государством и его отдельными гражданами, превратилось в трофей, отнятый у трупа. Было ли оно подарено Цезарю, чтобы выразить почтение царя, или же чтобы передать другое, более зловещее послание?

Цезарь оторвал взгляд от кольца на ладони и бросил испытующий взгляд на царя Птолемея, восседавшего на троне. Лицо Цезаря было столь же непроницаемым, как и лицо царя, смотревшего на него в ответ.

«Цезарю угоден дар царя?» — сказал Потин.

Цезарь долго не отвечал, а затем сказал: «Цезарь принимает дар царя».

«Ах, хорошо! Но есть ещё кое-что, что, я полагаю, порадует Цезаря ещё больше: вещь, которая была для Помпея ещё дороже, чем его кольцо».

Потин жестом пригласил чёрного карлика выйти вперёд. Тот повиновался, неловко неся свою ношу: корзина была почти такой же большой, как и её владелец. Он поставил корзину к ногам Цезаря, затем, эффектно сняв крышку, засунул руку внутрь.

Внезапно заподозрив неладное, Цезарь отступил назад. Метон шагнул вперёд, схватившись за рукоять меча в ножнах. Потин рассмеялся. Карлик вынул предмет из корзины и поднял его над головой, одной рукой держа за волосы, а другой обхватив обрубок отрубленной шеи. Голова Помпея, прекрасно сохранившаяся – ведь египтяне знают толк в бальзамировании мёртвой плоти, – была выставлена на обозрение Цезарю и его свите.

Цезарь даже не пытался скрыть отвращения. Губа его изогнулась, обнажив зубы. Он на мгновение отвёл взгляд, а затем открыто посмотрел на голову, явно заворожённый ею.

Потин склонил голову: «Цезарь доволен?»

Цезарь нахмурился. Его лицо дрогнуло от волнения. Глаза заблестели, словно внезапно наполнились слезами.

Потин перевёл взгляд с Цезаря на голову Помпея и обратно. «Цезарь принимает дар?» — неуверенно спросил он.

«Цезарь...» — голос Цезаря был полон эмоций. «Цезарь, конечно,

Нет никакого намерения возвращать этот... дар... тем, кто его предлагает. Мето! Проследи, чтобы голова была возвращена в корзину, а корзину отнеси на мой корабль. Насколько это возможно, очисти её; монету во рту, а остальное с честью.