«Меня больше не волнует, что знает или не знает Цезарь. Опасность слишком велика — и это тому подтверждение! Вчера Порсенна был как никогда уверен в угрозе Цезарю. Он сказал мне, что сегодня день величайшей опасности, и место величайшей опасности — здесь, на освящении храма. А теперь Порсенна мёртв!»

«Это ваш посланник нашел его тело?»

"Да."

«Позовите его. Позвольте мне с ним поговорить».

Она позвала раба.

«Ваша госпожа отправила вас в дом Порсенны на Авентине. Вы бывали там раньше?»

«Да, — сказал мужчина, — много раз». Он уже отдышался, но взгляд его был затравленным. Было очевидно, что он оправлялся от потрясения.

«Порсенна жил один?»

«Да, за исключением одного раба».

«И что вы там сегодня обнаружили?»

«Дверь была открыта. Это было очень странно. Когда я вошёл, то обнаружил раба Порсенны, лежащего в прихожей. У него было перерезано горло. Мне потребовалось всё моё мужество, чтобы не бежать!»

Посланник рискнул взглянуть на свою госпожу, желая, чтобы она отметила его храбрость, но Кальпурния не была впечатлена. «Продолжай!» — рявкнула она.

«Я позвал Порсенну, но ответа не было. Я направился в сад. Порсенна лежал на спине в луже крови. Его ударили ножом в сердце».

«Сердце?» — спросил я. «Ты уверен?»

«Рана была здесь», — раб указал на левую грудь.

«Кровь была влажной или сухой?»

Он подумал: «В основном сухо, но местами ещё влажно».

«Была ли борьба?»

«Я не видел никаких признаков этого».

Я задумался. «Если раб впустил гостя в прихожую, возможно, убийца уже был известен в доме. И Порсенна, должно быть, не боялся гостя, раз позволил мужчине присоединиться к нему в саду, а затем встал к нему лицом, чтобы ударить его ножом в грудь».

«Предположение!» — сказала Кэлпурния.

«Ты предпочитаешь фокусы, вроде тех, что тебе давал Порсенна? Если его

Его пророческие способности были настолько велики, как же он мог прийти к такому неожиданному концу?»

Кальпурния замолчала. В её глазах нарастало отчаяние. «Гордиан, что мы можем сделать?» — прошептала она.

«Конечно, Цезарь принял все меры предосторожности. Я вижу повсюду ликторов...»

«Этого недостаточно! Порсенна сказал мне вчера: «Щиты не смогут его защитить».

Клинки не защитят его. Амулеты и талисманы не защитят его. Никакой круг людей не остановит того, кто пытается причинить ему вред. Только я могу помочь тебе!

«Порсенна сейчас ничем не может вам помочь. А что, по-вашему, я могу сделать?»

Она схватила меня за руку и потянула к узкому отверстию в шатре. Она всматривалась в толпу, нервно, словно птица, двигая головой. «Кто из них? Кто из них собирается убить Цезаря, Гордиан?»

"Я не знаю."

«Выйди к ним. Послушай, что они говорят. Посмотри им в глаза».

Я покачал головой. «Кэлпурния, я сделал всё, что мог. Не только для тебя, но и для Иеронима. Хотел бы я…»

«Тебя называют Искателем, не так ли? Или раньше называли. Потому что ты находишь истину».

Я вздохнул. «Иногда».

«Другие видят, но слепы, но когда ты видишь правду, ты её знаешь! Это твой дар. Истину можно найти. Вина уже написана на чьём-то лице. Иди. Наблюдай. Слушай».

Я глубоко вздохнул. «Пойду пройдусь сквозь толпу», — сказал я, отчасти потому, что теперь мне отчаянно хотелось сбежать от Кэлпурнии, но также и потому, что действительно оставался шанс, пусть и незначительный, увидеть или услышать что-то важное.

«Иди!» — сказала она. «Но вернись сюда до начала церемонии. Если что-то

. . . пойдет не так. . . Я хочу, чтобы ты был рядом со мной».

Я повернулся, чтобы уйти. Кальпурния поспешила через шатер к дяде Гнею, который только что вошёл. Он обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо. Дядя Гней крепко обнял её и коротко кивнул мне, словно отпуская и отправляя восвояси.

ХХ

Я оставил Рупу у входа в шатер, сказав ему ждать моего возвращения, а сам отправился общаться с высокопоставленными лицами. В своей лучшей тоге я не чувствовал себя совсем уж чужим среди своих.

Передний ряд скамей был зарезервирован для жрецов, камиллинов и других лиц, участвовавших в церемонии жертвоприношения и посвящения, а также для ближайших родственников диктатора. Большинство этих мест пустовали, поскольку их предполагаемые обитатели находились внутри шатра, что делало молодого Гая Октавия и его семью ещё более заметными. Октавий, облачённый в безупречные доспехи, не видевшие ни одного сражения, сидел рядом с матерью Атией по одну сторону от себя и сестрой Октавией по другую. Авл Гирций стоял над ним, возясь с ремнями нагрудника Октавия; что-то в их регулировке явно было не совсем так, как положено.

Октавий внезапно потерял терпение и махнул рукой Гирцию. Я чуть не рассмеялся, увидев его раздраженное выражение лица, но когда он взглянул на меня, в его злобном взгляде не осталось и следа мальчишеского. Я поспешил дальше.

Передние ряды скамей были зарезервированы для высших сановников, включая сенаторов. Я заметил, что Цицерону было отведено почётное место в проходе, а рядом с ним сидел Брут. Или, возможно, место было не таким уж и почётным, ведь за Брутом весь ряд был заполнен галльскими сенаторами. Шумные новички громко переговаривались между собой на диалекте, в котором их родной язык смешивался с латынью. Мне показалось, что Цицерон и Брут демонстративно старались не обращать внимания на своих новых коллег, даже когда сосед Брута не раз толкал его.

Цицерон увидел меня и небрежно улыбнулся, а затем перевел взгляд на фигуру позади меня. Я обернулся и увидел драматурга Лаберия.

«Ищешь место, Лаберий?» — спросил Цицерон.

Драматург пожал плечами. «Не в этом ряду, сенатор. Боюсь, для таких скромных людей, как я, это будет нечто более позднее».

«Я был бы рад, если бы вы присоединились к нашим рядам, если бы нам не было так тесно! » Цицерон повысил голос и искоса взглянул на шумных, здоровенных галлов, никто из которых не обратил внимания на его сарказм.

Лаберий улыбнулся. «Я удивлен, что именно тебя из всех людей так сильно зажали

— Вам так хорошо удаётся занять место, сенатор. — Брут рассмеялся и прикрыл рот рукой. Лицо Цицерона вытянулось. Это был укол, направленный на его неблаговидные попытки угодить обеим сторонам в гражданской войне.

Лаберий выглядел довольным собой, затем заметил кого-то в секции, отведённой для богатых. «Вы все должны извинить меня, я пойду засвидетельствую почтение Публилию Сиру. Посмотрите на него, он якшается с миллионерами! Как будто собирается в ближайшее время вступить в их ряды. Неужели вы думаете, что диктатор уже пообещал ему главный приз, ещё до того, как мы сыграли пьесы? Что ж, Свиному Брюху пока не стоит считать свой миллион сестерциев!»

Лабериус удалился.

Я собирался что-то сказать двум сенаторам, но понял, что они не обращают на меня внимания. «О чём, чёрт возьми, они там болтают ?» — пробормотал Брут, обращаясь к Цицерону и имея в виду галлов.

«Как ни трудно понимать их неотёсанный диалект, — пробормотал Цицерон себе под нос, — кажется, я слышал, как один из них сказал что-то вроде: „Он пощадил египетскую принцессу и пощадил маленького царя Юбу — можно подумать, он пощадил и Верцингеторикса!“ Но я не понял, шутил он или нет». Он простонал. «Геркулес, дай мне сил. Чем скорее это кончится, тем скорее я смогу вернуться в объятия моей дорогой Публилии».

Устав от равнодушной заботы Цицерона, я двинулся дальше.

В особом отделении, отведённом для её свиты, я увидел царицу Египта, блистательную в разноцветном одеянии и головном уборе немес с золотым уреем в форме вздыбленной кобры. По этому торжественному случаю она восседала в торжественной позе, держа на груди скрещенные символы своего царского статуса – цеп и посох. Её окружало множество супругов.

Присутствие царицы, да ещё и столь показное, пожалуй, не было неожиданным: Цезарь устанавливал её статую в храме, а новый календарь, который должен был быть официально представлен в тот день, разработали учёные из библиотеки царицы в Александрии. С некоторым удивлением я увидел мальчика Цезариона, сидящего рядом с матерью, одетого, как римский ребёнок, в простую белую тунику с длинными рукавами. Цезарь, должно быть, одобрил появление ребёнка на этом мероприятии. Мне казалось, что спор между Цезарем и царицей относительно статуса мальчика может ещё разрешиться в ту или иную сторону.

Где была сестра царицы? Арсиноя, по-видимому, всё ещё находилась в Риме и была пленницей. Чуть не погибнув, но выжив, она сыграет свою роль в будущем?

«Гордиан!» — услышал я своё имя неподалёку и, обернувшись, увидел Фульвию, махающую мне рукой. Цезарь, похоже, предоставил ей особое место на триумфе, а также на церемонии освящения. Казалось, она была в необычайно приподнятом настроении.

Сидя рядом с ней, я увидел причину: Марк Антоний, выглядящий весьма красивым

и на удивление трезв в своей сенаторской тоге.

Я поприветствовал их обоих. Фульвия улыбнулась. «Не стоит так удивляться, Искатель. Мы с Антонием старые друзья. Не так ли, Антоний? И Цитерис иногда отпускает его с поводка».

«Тебя не хватало на триумфах», — сказал я Антонию, просто чтобы поддержать разговор. «Люди ждали тебя».

«Именно это я ему и сказала!» — сказала Фульвия. «Глупо было упускать возможность проявить себя, тем более что он заслужил почётное место в каждом из этих триумфов».

Антоний ухмыльнулся. «Формально я вообще не участвовал в египетской кампании, или...»

«И Гай Октавий никогда не служил в Африке, — сказала Фульвия, — но Цезарь счёл нужным осыпать юношу почестями и выставлять его напоказ, словно сам Октавий положил конец царю Юбе. Возможно, ты не был рядом с Цезарем в каждый момент и в каждой битве, но ты всегда был ему на службе. Именно ты позволил ему вести войны по всему миру, потому что именно ты поддерживал его имя и авторитет здесь, в Риме…»

Антоний схватился за голову. «Неужели я должен снова всё это слышать? Разве недостаточно того, что я здесь, как ты и хотел?»

«Цезарь послал тебе особое приглашение присутствовать на этой церемонии. Ты вряд ли мог отказаться, не оскорбив его. Разве ты не понимаешь? Это его способ начать примирение с тобой. Ты не мог отказаться от такой возможности. И ты не мог взять её с собой на показ всему Риму!»

Судя по всему, Киферида осталась в Доме Клювов – размышлять, дуться, обдумывать свой следующий шаг? Похоже, Фульвия, возможно, одерживает верх в своей борьбе за жену Антония. Куда заведут их обоих её амбиции?

Я посмотрел на Антония, чтобы увидеть реакцию, но его внимание было отвлечено кем-то рядом. Я проследил за его взглядом и увидел, что он пристально смотрит на Клеопатру. Его взгляд выражал скорее любопытство, чем что-либо ещё. Я вспомнил, что он встречал её много лет назад в Египте, когда она была ещё совсем ребёнком. Разлучив с Цезарем, он не навестил царицу на его вилле. Это был его первый взгляд на Клеопатру за много лет.

Фульвия проследила за его взглядом. «Королева смутьянов, так я её называю»,

— пробормотала она. — Она скоро уезжает в Египет, так и не достигнув здесь ни одной из своих целей. Её сестра ещё дышит; её сын всё ещё незаконнорождённый. Но держу пари, это ещё не всё!

«Надеюсь, что нет», — прошептал Антоний. Фульвия искоса взглянула на него.

Я оставил этих двоих и продолжил свой путь среди толпы, всматриваясь в каждое лицо, встречавшееся на пути.

Солнце ещё стояло высоко. Дневной зной истощал мои силы. Инстинкты и разум были в равной степени в растерянности. За каждой парой глаз скрывалось

Это было иное сознание с неизвестными намерениями. Каждое лицо могло быть совершенно невинным; каждое лицо могло быть лицом убийцы.

Я смотрел на богатых и влиятельных, толпившихся среди скамей, но также и на простых людей в толпе. Они страдали от войны и её превратностей судьбы не меньше, чем их соотечественники. Сколько из этих мужчин и женщин потеряли близких, сражаясь за Цезаря или против него? Сколько из них затаили ненависть и обиду на диктатора?

Сколько людей из этой огромной толпы, если бы они могли убить Цезаря силой мысли, сделали бы это?

Священник на ступенях храма пронзительно протрубил в трубу, возвещая о начале церемонии. Люди заняли свои места. Стоявшие толпа сдвинулась ещё ближе. Я поискал глазами Бетесду, Диану и остальных членов семьи, но нигде их не увидел.

Кальпурния велела мне вернуться к ней, что я и сделал. Она вышла из шатра и села в первом ряду, недалеко от Гая Октавия и его семьи, но я не видел вокруг неё свободных мест. В толпе воцарилась тишина, поэтому я заговорил тише.

«Кэлпурния, если ты хочешь, чтобы я остался рядом с тобой, я, пожалуй, могу встать там, за шатром. Если ликторы разрешат». Я нахмурился. «Куда делся Рупа? Я оставил его у входа в шатёр».

«Я его отпустила», — сказала она. «Он не мог там оставаться. А теперь замолчи и сядь рядом со мной».

Я указал на очевидное: «Там сидит твой дядя Гней».

«Ненадолго. Он совершает жертвоприношение, поэтому большую часть церемонии проведёт у алтаря».

«Жертвоприношение?»

«Заклание быка. Почему бы и нет? Дядя Гней так же квалифицирован, как и любой другой жрец, и казалось уместным, чтобы кто-то из моей семьи принял участие в церемонии. Этот день не должен быть посвящен исключительно Цезарю, Юлиям, их божественной прародительнице и… и той царице, чью статую он настаивает поставить в храме рядом с Венерой».

С высокомерным видом дядя Гней встал и предложил мне сесть. Я сел между Кальпурнией и человеком, которого никогда раньше не видел, по-видимому, одним из её родственников. Дядя Гней направился к алтарю, накидывая на голову мантию.

Рядом со мной Кэлпурния постоянно ёрзала, ворчала и дергала пальцы.

Толпа затихла. Церемония началась.

Камилли вывели быка из шатра. Как и животное, дети были украшены гирляндами из цветов и лавровых листьев. Пока вол тяжело шёл вперёд, некоторые камилли смеялись, пели и танцевали вокруг него. Другие несли подносы с дымящимися благовониями. Они уговаривали животное…