Как наши полководцы не снимают осады и не сдаются на поле боя, какими бы ни были велики потери, так и римляне не уходят с поля боя посреди пьесы, какой бы скучной она ни была; и умеющие читать не начинают книгу, не дочитав её до конца. И, клянусь Юпитером, как бы ни была однообразна вся эта пышность и зрелищность, римляне не могли присутствовать на трёх триумфах Цезаря подряд, не посетив также и четвёртый, последний.

Сенаторы шествовали (Брут и Цицерон выглядели более скучающими и отчужденными

чем когда-либо); звучали трубы; и волы тяжело проходили мимо вместе со жрецами и камилли, мальчиками и девочками, которые должны были принять участие в жертвоприношениях.

Были представлены захваченные сокровища и трофеи. Цезарь не осмелился выставить напоказ римское оружие, захваченное им в бою – даже самые верные его сторонники не одобрили бы этого, – но было несколько плакатов, иллюстрирующих конец его римских противников в Африке. Мы стали свидетелями череды самоубийств, каждое из которых было ужаснее предыдущего.

Метелл Сципион, преемник Помпея на посту главнокомандующего, после поражения от Цезаря в битве при Тапсе, заколол себя ножом и прыгнул в море. На плакате он был изображён в прыжке над бурными волнами, из раны которого стекала кровь.

Другой лидер оппозиции, Марк Петрей, бежал после битвы при Тапсе и некоторое время скрывался у царя Юбы. Когда оба поняли, что надежды больше нет, они устроили роскошный пир и вступили в ритуальный поединок, чтобы хотя бы один из них мог умереть достойно. Юба выиграл состязание. На плакате был изображён Петрей, лежащий мёртвым от ран, и царь, падающий на свой окровавленный меч.

Самоубийство Катона было самым грязным. Он мог бы получить прощение от Цезаря, но не желал этого. После тихого вечера с друзьями он удалился в свои покои и попытался выпотрошить себя. Его попытка увенчалась лишь частичным успехом, возможно, из-за ранения руки. Когда он опрокинул стол, прибежавшие слуги обнаружили, что живот их господина кровоточит и распорот, но внутренности целы. Был вызван врач, чтобы заправить внутренности обратно и зашить, – унижение, которому Катон, находясь в состоянии шока, подчинился. Но, придя в сознание и увидев, что произошло, он разорвал рану, голыми руками вырвал внутренности и умер в мучениях.

Плакат, изображавший смерть Катона, был непристойно натуралистичным. Толпа и без того была взбудоражена предыдущими иллюстрациями. Когда изображение Катона прошло перед ними, люди угрюмо заворчали, и многие начали освистывать.

Беспокойство публики несколько смягчило представление с животными, в котором было представлено африканское животное, никогда ранее не виданное в Риме. Благодаря своим длинным шеям эти создания возвышались над толпой; самый высокий из них пробежал на уровне глаз тех, кто сидел на верхних рядах трибун. Глашатай объяснил, что это камелопард, названный так потому, что он чем-то похож на верблюда: длинные, тонкие ноги и верблюжья морда, а пятнистая шкура напоминала шкуру леопарда. Но необычайно длинная шея делала это существо уникальным. Дети смеялись, а взрослые мужчины таращились на них. Зрелище камелопардов во многом подняло толпе настроение.

Среди выставленных напоказ пленников не было ни одного римлянина, только африканцы.

Нумидийцы и другие иноземные союзники противника. Но и здесь Цезарь представил неожиданное новшество. Поскольку Арсиноя была первой принцессой, шедшей на триумфе, а Ганимед и его товарищи-евнухи – первыми в своём роде, этот триумф также был отмечен появлением младенца. Последний и самый ценный из пленников не шёл вместе с остальными; он, возможно, и мог ходить, но никак не мог поспевать за ними. Вместо этого он возлежал на небольших носилках, которые несли другие пленники. Раздались ахи и крики изумления, когда люди осознали, что видят перед собой младенца, сына покойного царя Юбы.

Я всматривался в лица сановников в ложе напротив наших мест, с любопытством наблюдая за их реакцией. Среди чопорных послов и дипломатов я увидел прекрасную женщину: Фульвию. Женщину, которая намеревалась выйти замуж за Марка Антония, всё ещё считали вдовой Куриона, наместника Цезаря, чью голову царь Юба забрал в качестве трофея в начале войны. Цезарь предоставил Фульвии почётное место, чтобы она могла наблюдать за этим триумфом, ознаменовавшим падение Юбы. Глядя на крошечную тёзку Юбы среди пленников, она выражала мрачное удовлетворение.

Но большинство женщин в толпе – и, кстати, большинство мужчин – отреагировали иначе. Люди хмурились, бормотали и качали головами. Некоторые выглядели ошеломлёнными. Неужели Цезарь намеревался задушить ребёнка в конце своего триумфа? Неужели он вообразил, что такое убийство будет угодно Юпитеру?

Недолго нам пришлось томиться в ожидании. Глашатай возвестил, что Цезарь намерен проявить милосердие к малолетнему сыну Юбы. Ребёнок будет пощажен, как и Арсиноя.

Вздох облегчения пронёсся по толпе. «Цезарь милостив!» — кричали люди и «Молодец Цезарь!»

Я взглянул на Фульвию, и на её лице отразилась совершенно иная реакция: она опустила глаза и стиснула челюсти.

Когда Цезарь решил пощадить юного Юбу? По-видимому, он планировал казнить Арсиною и передумал лишь в последний момент, увидев реакцию толпы. Планировал ли он также убить ребёнка Юбы, пока история с Арсиноей не заставила его понять, что толпа этого не потерпит? Цезарь не гнушался убивать младенцев. Сколько младенцев было среди сорока тысяч жертв Аварика в Галлии? Цезарь не предпринял никаких шагов, чтобы пощадить этих детей, даже не обратив их в рабство.

Наконец появился Цезарь на своей золотой колеснице; даже он, казалось, немного устал от стольких триумфов. Война и препирательства с политическими соперниками утомляют человека, но пышность и церемонность – тоже. Улыбка на его лице выглядела натянутой и робкой.

Вслед за Цезарем, во главе ветеранов Африканского похода, ехал молодой Гай Октавий. Он был облачён в форму офицера, хотя и не принимал участия ни в Африканском походе, ни в каких-либо других военных действиях.

Операция. При виде его люди ликовали; он производил сильное впечатление, а иногда внешность имеет решающее значение. Улыбка на его губах была двусмысленной. Было ли ему неловко получать незаслуженные почести?

Презирал ли он толпы, которые приветствовали его без причины? Или он был просто молодым человеком, который радовался поездке в компании своего уважаемого старшего родственника, довольный собой и своим особым положением в мире?

Триумф завершился без происшествий. Пленники (кроме юного Юбы) были должным образом казнены, а на вершине Капитолия было принесено жертвоприношение Юпитеру. Затем, не останавливаясь, в сопровождении огромной свиты офицеров, сенаторов и жрецов, Цезарь двинулся вниз по Капитолию, направляясь к новому храму Венеры.

После триумфа мы с семьёй ещё какое-то время оставались на трибунах, ожидая, пока толпа рассеется. Когда мы начали спускаться, я увидел, как по ступеням поднимается уже знакомая фигура, направляясь к нам. Это был посланник Кальпурнии.

Выражение его лица было мрачным. Он был слишком запыхавшимся, чтобы говорить. Не говоря ни слова, он протянул мне планшет. Я взял его, развязал завязки и открыл.

Буквы были так грубо нацарапаны на воске — словно в спешке или от сильного волнения, — что на мгновение я не смог их разобрать. Затем, внезапно, слова выскочили из моей памяти:

Порсенна мертва. Приходи ко мне сейчас же. Гонец приведёт тебя.

Я опустил планшет. Бетесда пристально смотрела на меня. «От неё?» — спросила она.

«Да. Я должен пойти с этим парнем».

«Возьми Рупу с собой».

«Конечно. А ты и твоя семья?»

«Мы будем присутствовать на церемонии освящения храма, как и планировали. Полагаю, на трибунах». Цезарь организовал для нас места на трибунах во время своих триумфов, но не обеспечил их на церемонии освящения. Я пытался объяснить Бетесде, что количество мест на церемонии строго ограничено, но она осталась недовольна.

«Если поторопитесь, — сказал я, — возможно, вы еще сможете найти хорошее место, не слишком далеко».

Диана подошла ко мне. «Что говорит Кэлпурния? Что-то случилось?»

«Гаруспик мертв. Убит, я полагаю».

«Мне следует пойти с тобой, папа».

«Я так не думаю. Эта женщина очень разборчива в том, кого она подпускает к себе».

«Но Рупа пойдет с тобой».

«Рупа — мой телохранитель».

«Если бы я был твоим сыном, а не дочерью, ты бы взял меня с собой без вопросов».

Правда это или нет, мне не хотелось спорить, а гонец начинал терять терпение. Он ловко выхватил у меня из рук табличку, стёр буквы и стянул с меня тогу.

«Нам нужно поторопиться, пожалуйста!» — сказал он.

«Давус, присмотри за Дианой», — сказал я, опасаясь, что она попытается ослушаться моего приказа. «Рупа, пойдём со мной».

Мы последовали за мужчиной вниз по ступенькам и растворились в толпе.

Я предполагал, что посланник приведет меня к дому Кальпурнии, но он повернул в противоположном направлении.

«Куда вы нас везете?» — спросил я, внезапно заподозрив неладное.

«К хозяйке, конечно». Он снова схватил меня за тогу. Я оттолкнула его руку.

«Это не путь на Палатин».

«Палатин?»

«Где она живёт».

«Её нет дома. Она в храме Венеры. Пожалуйста, поторопитесь!»

Конечно, подумал я, жена диктатора должна будет присутствовать на церемонии открытия, что бы ни случилось с её гаруспиком. Я поспешил за ней, понимая, что Диана и семья могли бы хотя бы частично присоединиться ко мне. Но было уже слишком поздно, чтобы они смогли присоединиться ко мне. Нас разделила толпа.

Площадь перед храмом уже была заполнена людьми, и со всех сторон прибывали новые. Стоячие места выглядели невыносимо переполненными – я гадал, где Диана и её семья найдут себе место, – но скамейки у храма ещё не были заняты; высокопоставленные лица часто приходят последними. Некоторые сидели, другие бродили вокруг и беседовали с соседями. Атмосфера была очень похожа на ту, что царит в театре перед объявлением начала спектакля.

Перед местом для сидения, у подножия ступеней храма, большое пространство, которое ряд ликторов поддерживал свободным. Здесь был воздвигнут мраморный алтарь для ритуального жертвоприношения. Рядом с алтарём был установлен длинный церемониальный шатер. Внутри шатра участники церемонии могли собираться и готовиться к церемонии, не привлекая внимания толпы.

Посланник повёл меня к шатру. Ликтор у входа отказался впустить Рупу. Спорить казалось бессмысленным. Внутри шатра, пожалуй, было самое безопасное и защищённое место во всём Риме.

Я вышел из яркого солнечного света в рассеянное, тёплое свечение шатра. Я почувствовал запах благовоний и цветов. Когда мои глаза привыкли к темноте, первым, что я увидел, был бык, предназначенный для жертвоприношения. Это был великолепный белый зверь с рогами, украшенными цветами и лавровыми листьями. Его окружали молодые камилли.

Они держали неглубокие чаши для возлияний, чтобы собрать пролитую кровь и отрезанные органы, которые предназначались богине. Некоторые юноши и девушки омывали бока быка шерстяными тряпками, смоченными в тёплой воде с ароматом жасмина, в то время как другие обмазывали копыта животного киноварью, чтобы окрасить их в красный цвет. Бык стоял совершенно неподвижно, его глаза под тяжёлыми веками смотрели прямо перед собой, словно купаясь в их внимании.

Когда мои глаза начали привыкать к темноте, я увидел в палатке и других людей. В основном это были жрецы и ликторы, но было также несколько сенаторов и других мужчин в тогах.

Там же был и Аркесилай в тунике, покрытой пылью и заляпанной краской. Большой плакат с новым календарём был установлен на подставку, где с ним можно было работать, и, похоже, он вносил последние правки с помощью набора красок, в то время как другой человек – судя по египетским украшениям и плиссированному льняному одеянию, не римлянин – наблюдал за происходящим.

Художник оглянулся через плечо, увидел меня и нахмурился. «Ты!» — сказал он.

Его формальное приветствие исключило всякую необходимость в любезностях.

«Дай угадаю», — сказал я. «В календаре ошибка, а этот парень — один из астрономов Клеопатры из Александрии, он советует тебе, как её исправить».

«И времени в запасе уйма!» — саркастически заметил Аркесилай. «Вчера этот парень так и не появился. Только сейчас мне сообщили, что дополнительный день в фебруарии в високосный год добавляется за шесть дней до мартовских календ, а не за восемь. Смешно! Так что теперь, после всех моих кропотливых трудов, эта маленькая презентация будет выглядеть такой халтурной, словно я её состряпал на скорую руку. Цезарь не платит мне столько, чтобы я выдержал эти мучения!»

Его голос перешёл в крик. Он задрожал, словно натянутая струна, и поднял кулаки в воздух; вены на бицепсах вздулись, как вены на лбу. Александриец в страхе отшатнулся, но внимание Аркесилая было приковано к плакату. Он выглядел так, словно собирался избить его кулаками, и легко было представить, как хрупкая вещь будет полностью уничтожена в считанные секунды.

Его удерживали, положив руку на одно плечо.

«Не делай этого, художник!» — сказала Кальпурния. «Даже не думай!» В её голосе прозвучала пронзительная нотка, от которой меня бросило в дрожь. Даже вспыльчивый Аркесилай похолодел. Жила, пульсирующая на лбу, исчезла, словно змея, исчезающая в земле. Пробормотав что-то, он вернулся к плакату и продолжил работу.

Прежде чем я успел заговорить, Кэлпурния схватила меня за руку и отвела в сторону от остальных.

«Мой раб передал тебе сообщение?»

«Да. Порсенна мертв?»

«Убит! Зарезан, как Иероним».

«Когда и как?»

«Мой посланник обнаружил тело Порсенны в его доме на Авентине меньше часа назад. Порсенна должен был присоединиться ко мне до окончания торжества, чтобы мы могли вместе прийти в храм…»

«Ты планировал появиться с Порсенной на публике, где Цезарь мог бы увидеть вас вместе? Я думал, ты хотел, чтобы Цезарь никогда не узнал, что ты консультируешься с гаруспиком».