Я перегнулся через стойку и схватил его за переднюю часть туники. «Она умерла четыре дня назад, здесь, в Риме, и вы занесёте её смерть в реестр».

Клерк побледнел. «Конечно», — пропищал он.

Лишь постепенно отпустив его, я понял, как крепко сжимал его тунику. Его лицо покраснело, и ему потребовалось мгновение, чтобы перевести дух. Он демонстративно восстановил достоинство, поправил тунику и откинул назад волосы.

С величайшей щепетильностью он открыл регистр и прижал стилос к воску. «Имя покойного?» — спросил он дрогнувшим голосом. Он кашлянул, чтобы прочистить горло.

«Я не уверен», — сказал я.

Его губы дрогнули. Он прикусил язык. Он не отрывал глаз от кассы. «Тем не менее, мне нужно что-то записать для имени».

«Тогда отпусти Кассандру».

«Очень хорошо». Он с силой вдавил буквы в твердый воск.

«Место ее происхождения?»

«Я же сказал, я не знаю».

Он цокнул языком. «Но я должен что-то сказать. Если она была гражданкой Рима, я должен знать её фамилию; и если она…

Была замужем, имя мужа. Если она была иностранкой, я должен знать, откуда она родом. Если она была рабыней…

«Тогда напишите: «Происхождение неизвестно».

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал.

«Весьма необычно», — пробормотал он, записывая то, что я ему сказал. «Наверное, вы не знаете дату её рождения?»

Я сердито посмотрела на него.

«Понятно. Тогда «Дата рождения неизвестна». А дата её смерти?

Четыре дня назад, вы сказали?

«Да. Она умерла в Ноны Секстилия».

«А какова причина ее смерти?»

«Яд», — процедил я сквозь зубы. «Её отравили».

«Понятно», — сказал он, не проявляя никаких эмоций и торопливо записывая.

«С таким именем, как Кассандра, — пробормотал он себе под нос, — можно было подумать, что она это предвидела. А как тебя зовут? Мне нужно знать его, чтобы закончить запись».

Я снова почувствовал желание ударить его, но сдержался. «Гордиан, прозванный Искателем».

«Ну, хорошо. Вот, я сделал запись, как вы и просили. „Имя покойной: Кассандра. Семья и положение неизвестны. Дата рождения неизвестна. Смерть от яда в ноны секстилия, года 706 от Рима. Сообщил Гордиан, прозванный Находчиком“. Удовлетворяет ли это вас, гражданин?»

Я ничего не сказал и пошёл к колоннам по обе стороны входа. Он пробормотал за спиной: «Нашёл, а?

Возможно, ему следует выяснить, кто ее отравил…»

Я спустился по ступеням храма и вернулся к погребальному костру, глядя в землю и ничего не видя. Подойдя ближе, я ощутил жар огня; и когда я наконец поднял глаза, то увидел Кассандру среди пламени. Её гроб был установлен вертикально, чтобы похоронная процессия могла видеть последние мгновения её физического существования. Музыканты ускорили темп, перейдя от скорбной панихиды к пронзительному плачу. Наёмные плакальщицы упали на колени, ударили кулаками по земле, закричали и запричитали.

Порыв ветра внезапно взметнул пламя ещё выше. Рев огня прерывался громким треском и хлопками.

Шипящие звуки. Пока я смотрел, пламя постепенно поглощало её, взъерошив волосы, иссушив и обуглив плоть, окрасив всё в чёрный цвет, навсегда уничтожив её красоту. Ветер задувал дым мне в глаза, жалил их, наполнял слёзы. Я пытался отвести взгляд – хотел отвести взгляд – но не мог. Даже это ужасное зрелище стало ещё одним мгновением, последним шансом взглянуть на Кассандру.

Я сунул руку в тогу и вытащил короткую кожаную дубинку. Она принадлежала Кассандре; это была единственная сохранившаяся из её вещей. Я на мгновение сжал её в кулаке, а затем швырнул в огонь.

Я почувствовал рядом с собой присутствие Дианы, затем прикосновение её руки к моей руке. «Папа, посмотри».

Я наконец оторвал взгляд от погребального костра. Я безучастно смотрел на лицо дочери. Её глаза — такие любимые, такие яркие, живые —

Встретились с моим взглядом, а затем отвернулись. Я проследил за её взглядом. Мы были уже не одни. Другие пришли посмотреть на кончину Кассандры. Должно быть, они прибыли, пока я был в храме или смотрел на пламя. Отдельные группы стояли вдали от огня, рассредоточившись полукругом позади нас. Всего их было семь. Я смотрел на каждую по очереди, едва веря своим глазам.

Семь самых богатых, влиятельных и знатных женщин Рима приехали в некрополь посмотреть на сожжение Кассандры. Они не присоединились к публичной похоронной процессии, но вот они здесь: каждая женщина сидит в носилках, окружённая своей свитой из родственников, телохранителей и носильщиков, и ни одна из них не замечает присутствия других, все держатся на расстоянии от нас и друг от друга, пристально глядя прямо перед собой на погребальный костёр.

Я осмотрел их, глядя слева направо.

Во-первых, была Теренция, благочестивая и всегда порядочная жена Цицерона. Говорили, что, поскольку её муж был в Греции, чтобы поддержать Помпея в гражданской войне, Теренция едва сводила концы с концами, и её носилки были самыми скромными. Драпировки, окружавшие ложу, были уже не белыми, а потрёпанными серыми, местами кое-где рваными. Но её носилки были и самыми большими, и…

Прищурившись, я разглядел в носилках вместе с ней ещё двух женщин. Одна из них была её дочерью, Туллией, любимицей Цицерона. Другая стояла дальше в тени, но по её характерной одежде и головному убору я понял, что это весталка. Без сомнения, это была Фабия, сестра Теренции, которая в молодости едва не погибла, нарушив священный обет целомудрия.

В следующих носилках я увидел Антонию, кузину и жену Марка Антония, правой руки Цезаря. Пока Цезарь сражался с врагами в Испании, Антоний остался командовать Италией. Теперь оба отправились в Северную Грецию, чтобы сражаться с Помпеем. Антонию считали очень привлекательной женщиной. Я никогда не встречался с ней лично и, возможно, не узнал бы её, если бы не бронзовые львиные головы, венчавшие вертикальные опоры по углам носилок. Львиная голова была символом Антония.

Её присутствие было ещё более примечательным из-за женщины, чьи носилки стояли рядом в полукруге. Любой римлянин узнал бы этот яркий зелёный ящик, украшенный розово-золотыми кисточками, ведь актриса Цитериса всегда устраивала спектакль из своих приходов и уходов. Она была любовницей Антония, и он не скрывал этого, правя Римом в отсутствие Цезаря, путешествуя с ней по всей Италии. Люди называли её его женой-дублёршей. Цитериса славилась своей красотой, хотя мне самому никогда не удавалось разглядеть её достаточно близко, чтобы как следует рассмотреть. Те, кто видел её выступления в пантомимах для своего бывшего хозяина, банкира Волумния, говорили, что она была ещё и талантлива, умея тончайшими жестами и мимикой вызывать у зрителей целую гамму реакций, и не в последнюю очередь – вожделение. Она и Антония ни разу не взглянули друг на друга, словно не замечая друг друга.

Я взглянул на следующие носилки, задрапированные в насыщенные оттенки синего и чёрного, подходящие для траура, и узнал Фульвию, дважды вдову. Её первым мужем был Клодий, радикальный политик и бунтарь. После его убийства четыре года назад на Аппиевой дороге и последовавшего за ним хаоса – начала конца Республики, как казалось в ретроспективе, –

Фульвия в конце концов снова вышла замуж, присоединив свое состояние к состоянию Цезаря.

Любимый молодой лейтенант, Гай Курион. Всего несколько месяцев назад из Африки пришла весть о трагической кончине Куриона; его голова стала трофеем для царя Юбы. Некоторые называли Фульвию самой невезучей женщиной в Риме, но, встретившись с ней, я узнал, что она обладала неукротимым духом. Рядом с ней в носилках сидела её мать, Семпрония, от которой Фульвия унаследовала этот дух.

Когда я перевел взгляд на сидевшую в следующих носилках, несоответствия множились. Там, полулежа среди груды подушек в типично чувственной позе, сидела Фауста, известная своей распущенностью дочь диктатора Суллы. Спустя тридцать лет после его смерти краткое, пропитанное кровью правление диктатора всё ещё тревожило Рим. (Некоторые предсказывали, что кто бы ни победил в нынешней борьбе, Цезарь или Помпей, последует беспощадному примеру Суллы и украсит Форум головами его врагов.) Призрак Суллы витал на Форуме, но, как говорили, его дочь являлась на самых распутных сборищах в городе. Фауста всё ещё была замужем, пусть и только номинально, за изгнанным главарём банды Милоном, единственным политическим изгнанником, которого Цезарь демонстративно исключил из числа щедрых помилований, дарованных им перед отъездом из Рима. Непростительным преступлением Милона было убийство четыре года назад его ненавистного соперника Клодия на Аппиевой дороге. По мнению суда, именно муж Фаусты сделал Фульвию (впервые) вдовой. Знали ли эти две женщины о присутствии друг друга? Если и знали, то не подавали об этом никаких признаков, как Антония и Киферида. В тот момент Милон был на уме у всех, ведь он бежал из изгнания и, как говорили, поднимал восстание в сельской местности. Что об этом знала Фауста? Почему она была здесь, на похоронах Кассандры?

Рядом с носилками Фаусты, окруженные многочисленной свитой телохранителей, возвышался великолепный балдахин с шестами из слоновой кости и белыми драпировками, сверкающими золотыми нитями и отороченными пурпурной полосой. Это были носилки Кальпурнии, жены великого Цезаря.

Теперь, когда Марк Антоний покинул Рим, чтобы сражаться вместе с Цезарем, многие считали, что именно Кальпурния была глазами и ушами мужа в его отсутствие. Цезарь женился на ней десять лет назад исключительно ради политической выгоды, как говорили некоторые, потому что в Кальпурнии он нашёл женщину, соответствующую его собственным амбициям. Она

Говорили, что она была необычайно упрямой женщиной, не склонной к суевериям. Зачем она пришла присутствовать на похоронах безумной прорицательницы?

Остался один выводок, немного дальше всех остальных.

Когда мой взгляд упал на них, моё сердце ёкнуло. Сидевшую в них женщину было не видно, разве что палец, раздвигавший задернутые шторы ровно настолько, чтобы она могла выглянуть. Но я слишком хорошо знала эти носилки с их красно-белыми полосами. Восемь лет назад их обладательницей была одна из самых публичных женщин Рима, известная своей дерзостью и жизнерадостностью. Потом она потащила своего отчуждённого молодого любовника в суд и совершила роковую ошибку, перейдя дорогу Цицерону. Результатом стало катастрофическое публичное унижение, от которого она так и не оправилась. Затем её брат (некоторые говорили, что любовник) Клодий встретил свою смерть на Аппиевой дороге, и её дух, казалось, окончательно угас. Она замкнулась в таком полном уединении, что некоторые думали, что она умерла. Она была единственной женщиной в Риме – до Кассандры…

Кто угрожал разбить мне сердце? Что такое Клодия...

Что делала там в тот день прекрасная, загадочная Клодия, некогда самая опасная женщина в Риме, а теперь почти забытая, инкогнито скрываясь среди носилок с другими женщинами?

Я переводила взгляд с носилок на носилки, и у меня кружилась голова. Видеть всех этих женщин, собравшихся в одном месте в одно время, было не просто удивительно; это было поразительно. И всё же, вот они все, их носилки были разбросаны перед пылающим костром, словно шатры сражающихся армий, выстроившихся на поле битвы.

Теренция, Антония, Киферида, Фульвия, Фауста, Кальпурния и Клодия.

— похороны Кассандры собрали их всех вместе. Зачем они пришли? Оплакивать Кассандру? Проклинать её? Злорадствовать?

Расстояние не позволяло разглядеть выражение их лиц.

Рядом со мной Диана скрестила руки на груди и посмотрела на неё тем жёстким, проницательным взглядом, который мне так знаком по её матери. «Должно быть, это кто-то из них», — сказала она. «Знаешь, это, должно быть, одна из тех женщин, которые её убили».

Несмотря на жар пламени, я почувствовал холод. Я заморгал от внезапного клубов дыма и пепла и снова обернулся, чтобы посмотреть на

Горящий костёр. Огонь поглотил ещё больше Кассандры, отнял у меня ещё одну её часть, и я скучал по ней. Я широко раскрыл глаза, несмотря на дым. Я смотрел на обугленные останки на вертикальном гробу, превратившиеся в раскалённые угли. Музыканты играли свою пронзительную скорбную мелодию. Плакальщики возносили свой крик к небесам.

Не знаю, как долго я смотрел на пламя. Но когда я наконец обернулся, чтобы снова оглянуться, все семь женщин с носилками и свитой исчезли, словно их никогда и не было.

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

II

В последний раз я видел Кассандру — по-настоящему видел ее, смотрел ей в глаза и созерцал не только ее смертную оболочку, но и дух, обитавший внутри, — в день ее смерти.

Это было вскоре после полудня нон секстилия, базарного дня, или того, что в Риме считалось базарным днём в те времена дефицита и бешеной инфляции. Бетесда чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы выйти в тот день. Я тоже пошёл, как и Диана. Нас сопровождал мой зять Дав. В те смутные дни всегда было разумно взять с собой такого крупного, крепкого парня, как Дав, в качестве телохранителя.

Мы искали редиску. Бетесда, которая уже давно болела, решила, что редис, и только редис, её вылечит.

Мы направились от моего дома на Палатине к рынку на дальней стороне Капитолия, недалеко от Тибра.

Мы ходили от продавца к продавцу, тщетно ища редиску, которая удовлетворила бы взыскательный взгляд Бетесды. Эта была испещрена чёрными точками. Та была слишком вытянутой и мягкой.

На другой редиске было изображено лицо (листья вместо волос, выбившиеся корни вместо бороды), похожее на нечестного сапожника, с которым Бетесда когда-то поссорилась. Конечно, ни одна из этих редисок не показалась мне особенно аппетитной. Несмотря на все усилия магистратов, назначенных Цезарем перед его отъездом, экономика находилась в постоянном хаосе, и конца этому не было видно. Я не претендую на понимание тонкостей римской экономики…

производство продуктов питания, транспортировка на рынок, займы под будущий урожай, уход за рабами и их питание, расходы на замену беглецов (особая проблема в наши дни), постоянное, изнурительное перетягивание каната между кредиторами и должниками — но я знаю это