много: Война, разделившая весь мир на две части, приводит к нехватке пригодной для еды редиски.

Я предложил Бетесде поискать морковь — я видел пару штук, которые выглядели съедобными, — но она настояла, что суп, который она задумала, не допускает никаких замен. Поскольку это был лечебный суп, предназначенный скорее для её выздоровления, чем для моего питания, я промолчал. Бетесду мучила какая-то неясная, затяжная болезнь, которая мучила её уже несколько месяцев. Хотя я сомневался, что какой-либо суп сможет её излечить, лучшего лекарства я предложить не мог.

Итак, мы вчетвером бродили от торговца к торговцу в поисках редиски. Хорошо, что мы не искали оливки, ведь единственные, что были, продавались по цене жемчуга.

Заплесневелый хлеб найти было легче, но он не намного дешевле.

Позади себя я услышал урчание в животе Давуса. Он был крупным парнем. Ему требовалось больше еды, чем двум нормальным мужчинам, чтобы набить живот, и в последние дни он её недоедал. Его лицо исхудало, а талия стала как у мальчика. Диана суетилась вокруг него, беспокоясь, что он высохнет и унесёт ветром, но я предложил не беспокоиться, раз у Давуса ноги, как стволы деревьев, и плечи, как арка акведука.

«Эврика!» — вдруг воскликнула Бетесда, повторяя знаменитое восклицание математика Архимеда, хотя я сомневаюсь, что она когда-либо слышала о нём. Я поспешил к ней. И действительно, в руках она держала поистине восхитительный пучок редиски — твёрдый и красный, с хрустящими зелёными листьями и длинными, тянущимися корешками. «Сколько?» — воскликнула она, поразив продавца своей горячностью.

Он быстро опомнился и широко улыбнулся, почувствовав заинтересованность покупателя. Названная им цена была астрономической.

«Это ограбление!» — рявкнул я.

«Но посмотрите, какие они красивые», — настаивал он, протягивая руку, чтобы погладить редиску в руках Бетесды, словно она была сделана из чистого золота. «На них всё ещё видна чистая этрусская земля.

И понюхайте их! Это запах жаркого этрусского солнца.

«Это всего лишь редис», — запротестовал я.

«Просто редиски? Я бросаю вам вызов, гражданин, найдите на этом рынке ещё один пучок редиски, чтобы они не уступали. Вперёд! Идите и ищите. Я подожду». Он выхватил редиску у Бетесды.

«Я не могу себе этого позволить, — сказал я. — Я не буду платить».

«Значит, это сделает кто-то другой», — сказал продавец, наслаждаясь своим преимуществом. «Я не собираюсь снижать цену. Это лучшая редиска, какую только можно найти в Риме, и вы заплатите столько, сколько я запрошу, или обойдётесь без неё».

«Возможно», — сказала Бетесда, нахмурив темные брови,

«Возможно, мне хватит всего двух редисок. Или, может быть, только одной. Да, одной будет достаточно, я уверена. Думаю, мы можем себе позволить одну, правда, муж?»

Я посмотрел в её карие глаза и почувствовал укол вины. Бетесда была моей женой больше двадцати лет. До этого она была моей наложницей; она была почти ребёнком, когда я приобрёл её в Александрии, ещё в дни моей беззаботной юности. Её красота и отчуждённость – да, она была очень отчуждённой, несмотря на то, что была рабыней – сводили меня с ума от страсти. Позже она родила мне дочь, единственное дитя моих чресл, Диану; тогда я отпустил её на волю и женился на ней, и Бетесда заняла место римской матриарха. Эта роль не всегда была для меня комфортной – рабыня, рождённая в Александрии от матери-египтянки и отца-еврея, нелегко принимала римские обычаи, – но она никогда не смущала меня, никогда не предавала, никогда не давала повода для сожалений. Мы были плечом к плечу, преодолевая многие трудности и вполне реальные опасности, а также времена лёгкости и радости. Если в последние месяцы мы и немного отдалились друг от друга, я говорил себе, что это просто из-за напряжённости времени. Весь мир трещал по швам. В некоторых семьях сын восставал против отца, а жена оставляла мужа, чтобы встать на сторону братьев. Если в нашем доме молчание между мной и Бетесдой становилось всё длиннее, а случайные мелкие ссоры – всё острее, что с того? В мире, где мужчина больше не мог позволить себе редиску, терпение становилось всё сильнее.

Конечно, нам не помогало то, что мы постоянно сталкивались с противоположным примером нашей дочери и её мускулистого мужа. Они тоже начинали жизнь в неравных условиях…

Диана родилась свободной, Давус — рабом, и пропасть между острым умом Дианы и простотой Давуса поразила меня с самого начала.

Неразрывно. Но они были неразлучны, постоянно трогали друг друга, непрестанно ворковали друг с другом, даже когда их брак шёл уже четвёртый год. И их влечение не было чисто физическим. Часто, заставая их в своём доме, я заставал их за серьёзным разговором.

О чём они нашли тему для разговора? Наверное, о состоянии брака её родителей, подумал я…

Но чувство вины, которое я испытывал, проистекало не только из долгого молчания и мелких ссор. Оно было вызвано не только той крупной ссорой, которая случилась между нами после моего возвращения в Рим из Массилии прошлой осенью, когда у меня появился новый рот, который нужно было кормить, – мой друг Иероним.

И новость о том, что я отрекся от своего приёмного сына Мето. Это заявление чуть не разрушило весь дом, но со временем шок и горе утихли. Нет, чувство вины, которое я испытывал, не имело никакого отношения к домашним делам или семейным отношениям. Конечно же, я чувствовал вину из-за Кассандры.

И вот Бетесда, которая каждый день жаловалась на плохое самочувствие и, казалось, была охвачена какой-то болезнью, которую ни один врач не мог диагностировать, вбила себе в голову, что ей нужна редиска, а ее несчастный муж оказался в ловушке между жадным торговцем и собственной нечистой совестью.

«Я куплю тебе не одну редиску, жена, — тихо сказал я. — Я куплю тебе целый пучок. Давус, ты несёшь мешок с деньгами. Передай его Диане, чтобы она могла заплатить этому человеку».

Диана взяла сумку у Давуса, развязала ремни и, нахмурившись, медленно засунула руку внутрь. «Папа, ты уверен? Это так много».

«Конечно, я уверен. Заплати этому негодяю!»

Продавец был в восторге, когда Диана пересчитала монеты и бросила их ему в руку. Он отдал редиску.

Бетесда, прижимая их к груди, одарила меня взглядом, от которого у меня растало сердце. Улыбка на её лице, такая редкая в последние дни, сделала её на двадцать лет моложе – нет, моложе, словно довольный и доверчивый ребёнок. Затем по её лицу пробежала тень, улыбка погасла, и я понял, что ей вдруг стало плохо.

Я коснулся её руки и прошептал ей на ухо: «Пойдём домой, жена?»

В этот момент с другой стороны рынка раздался шум: лязг металла о металл, грохот падающих на мостовую предметов, грохот бьющейся посуды. Мужчина закричал. Женщина закричала: «Это она! Сумасшедшая!»

Я обернулся и увидел Кассандру, шатающуюся ко мне. Её голубая туника была разорвана на шее и растрёпана в разные стороны. Золотистые волосы были взъерошены и неопрятны. На её лице застыло безумное выражение. Она часто так выглядела, особенно во время пророческих гаданий, но когда её взгляд встретился с моим, я увидел в нём выражение крайней паники, и моя кровь застыла.

Она подбежала ко мне, протянув руки вперед, походка ее была неровной.

«Гордиан, помоги мне!» – закричала она. Голос её был хриплым и надрывным. Она упала мне на руки. Рядом со мной Бетесда вздрогнула и выронила редиску. Кассандра упала на колени, увлекая меня за собой.

«Кассандра!» — выдохнула я. Я понизила голос до шёпота. «Если это какое-то притворство…»

Она схватила меня за руки и закричала. Её тело сотрясалось.

Диана опустилась на колени рядом со мной. «Папа, что с ней?»

"Я не знаю."

«Это бог в ней», — сказала Бетесда сверху и позади меня, её голос был полон благоговения. «Тот же бог, что заставляет её пророчествовать, должно быть, разрывает её изнутри на части».

Вокруг нас собралась толпа, напиравшая со всех сторон.

«Отойдите все!» — крикнул я. Кассандра снова вцепилась в меня, но хватка её слабела. Веки её затрепетали и опустились. Она пошевелила губами, но не издала ни звука.

«Кассандра, что случилось? Что случилось?» — прошептала я.

«Яд», – сказала она. Голос её слабел. Я едва слышал её сквозь шум толпы. «Она меня отравила!»

«Кто? Что она тебе дала?» Наши лица были так близко, что я чувствовал её лёгкое дыхание на своих губах. Её глаза казались огромными, синие зрачки затмевали огромную черноту.

«Что-то в напитке…» — сказала она. Я едва её слышал.

Она снова содрогнулась, затем замерла. Я почувствовал последний, долгий выдох на своих губах, странно холодный. Пальцы, сжимавшие

Мои руки расслабились. Её глаза остались открытыми, но жизнь из них ушла.

Толпа напирала. Диана оттолкнулась от меня и взвизгнула. Давус рявкнул на зрителей, чтобы те отошли, и грозил кулаками тем, кто не торопился. Когда они расходились, я слышал обрывки возбуждённых разговоров:

«Ты видел? Она умерла на руках у старика!»

«Кассандра — так ее называли люди».

«Я слышал, она была вдовой погибшей на войне. Сошла с ума от горя».

«Нет, нет, нет! Она была британкой, с севера. Они все сумасшедшие. Красятся в синий цвет».

«Мне она не показалась синей! На самом деле, даже очень красивой…»

«Я слышал, что она была весталкой, нарушила обеты и позволила себя похоронить заживо. Ей удалось выбраться из могилы, но в итоге она сошла с ума».

«Чепуха! Ты всему поверишь».

«Я знаю только, что она могла видеть будущее».

«Могла ли она? Интересно, предвидела ли она это?»

Я с трудом сглотнул. Мне хотелось прижаться губами к губам Кассандры, но я почувствовал на себе взгляды жены и дочери. Я повернулся к Диане, стоявшей рядом со мной на коленях. Как же должно было выглядеть моё лицо, чтобы дочь смотрела на меня с такой жалостью и недоумением? Я поднял взгляд на Бетесду. Долгое мгновение она не выражала никаких эмоций, а затем вдруг тревожно подняла брови.

«Редиска!» — закричала она, ударив себя руками по лицу.

Во всей этой суматохе кто-то их украл.

OceanofPDF.com

Туман пророчеств

III

Впервые я увидел Кассандру на Форуме. Это было в середине января. Когда я пересчитываю месяцы по пальцам, я понимаю, что с первого дня моей встречи до последнего прошло меньше семи месяцев. Какой короткий срок! И всё же в каком-то смысле мне кажется, что я знал её всю жизнь.

Я могу точно назвать дату, потому что именно в этот день в Рим пришла весть об успешном переходе Цезаря через Адриатическое море от Брундизия до побережья Северной Греции. Несколько дней весь Рим затаил дыхание в ожидании исхода этой дерзкой авантюры. Седобородые самопровозглашенные мудрецы, проводившие дни на Форуме, сплетничая и споря, все согласились, независимо от того, поддерживали ли они Цезаря или Помпея, что Цезарь был безумцем, пытаясь пересечь море зимой, и ещё безумнее было пытаться сделать это, когда все знали, что у Помпея превосходящий флот и он правит Адриатикой. Внезапный шторм мог отправить Цезаря и всех его солдат на дно моря за считанные минуты. Или, в ясную погоду, флот Цезаря, вероятно, был бы перехитрен Помпеем и уничтожен прежде, чем они смогли бы достичь другого берега.

Однако Цезарь, уладив дела в Риме по своему усмотрению, был полон решимости перенести битву на Помпей, а для этого ему нужно было переправить свои войска через воду.

Весь предыдущий год, с того дня, как он перешёл Рубикон и в панике изгнал Помпея из Италии, Цезарь вёл кампанию за обеспечение своего господства на Западе: собирал войска из своей крепости в Галлии, уничтожал помпеянские войска в Испании, осаждая порт Массилию, жители которой встали на сторону Помпея, и добивался своего провозглашения временным диктатором, чтобы назначать в Риме магистратов по своему выбору. Тем временем Помпей, изгнанный из Рима в смятении и беспорядке, выжидал в Греции, за морем.

настаивая на том, что он и его соратники-изгнанники составляют истинное правительство Рима, вынуждая восточных монархов присылать ему огромные пожертвования деньгами и огромное количество войск, а также создавая огромный флот, который он разместил в Адриатике с конкретной целью удержать Цезаря в Италии до тех пор, пока Помпей не будет готов сразиться с ним.

Кто из этих соперников оказался в более сильной позиции в начале того рокового года? Этот вопрос непрестанно обсуждался теми из нас, кто часто посещал Форум в те нестабильные дни. Мы сидели под слабым зимним солнцем на ступенях сокровищницы (разграбленной Цезарем, чтобы заплатить за своих солдат) или, как в тот день, находили место, защищенное от ветра, возле храма Весты и обсуждали злободневные вопросы. Полагаю, мне следует говорить «нас» и «мы», включая в эту группу неутомимых спорщиков, хотя я открывал рот реже большинства. В основном я слушал и думал, какая же мы все никчемная кучка невежд, слишком старая, немощная или увечная, чтобы нас заставили взяться за оружие обе стороны, и недостаточно богатая, чтобы нас вымогала какая-либо из сторон, чтобы мы отдавали золото или гладиаторов на службу. Под пристальным вниманием военачальников мы проводили дни, бездельничая на Форуме, излагая свои мнения по поводу последних слухов, споря и оскорбляя друг друга, скрежеща зубами и беспомощно ожидая, когда мир, который мы знали всю свою жизнь, придет к концу.

«Какое значение имеет то, что Цезарь завоевал Запад, когда все богатства Азии и зерно Египта находятся в распоряжении Помпея?»

Это сказал кроткий человек по имени Манлий, которого, казалось, одинаково беспокоила надвигающаяся гибель обеих сторон в конфликте. Манлий ненавидел насилие. «Не понимаю, почему Цезарь так рвётся переправиться. Он лишь попадёт в ловушку, расставленную Помпеем. Резня будет ужасной!»

«Почему Цезарь так рвётся переправиться? Это же очевидно. Когда дело доходит до прямого столкновения, меч против меча, у Цезаря явное преимущество». Так заявил однорукий Канинин, который, если верить его рассказам о сражениях, имел больше боевого опыта, чем все мы вместе взятые; он потерял правую руку, сражаясь за Цезаря в Галлии, и получил щедрую пенсию от своего…