Это вызвало немалый переполох. Прежде Целий избегал столь прямых нападок на Требония. Теперь же его риторические когти были обнажены, и толпа была готова увидеть кровопролитие. Он снова начал расхаживать взад и вперёд, но не как прежде, словно задумчивый и нерешительный, а с поднятым подбородком и развязной походкой. Он искоса взглянул на Требония с ухмылкой на лице и блеском в глазах.

«Действительно, магистрат, отвечающий за город, предпринял все возможные действия, чтобы гарантировать, что предложенный мной законопроект никогда не будет даже рассмотрен Сенатом, не говоря уже о его ратификации.

Группа подобострастных подхалимов. Ни у кого из них, похоже, нет собственной воли. Все они, до единого, – орудия единого разума, включая магистрата, управляющего городом.

В конце концов, он прежде всего солдат, а уже потом — государственный служащий. Полагаю, ему отдали приказы ещё до того, как тот, кто их отдал, покинул Рим, и теперь он бездумно исполняет их, не обращая внимания на окружающие его страдания и бедствия. Он что, слепой? Он что, глухой?

Целий взглянул на Требония, прикрыл лоб рукой и посмотрел в другую сторону, словно Требоний был за много миль отсюда, а не в двух шагах от него. «Ну, я почти уверен, что он не слепой, потому что смотрит в нашу сторону. Правда, он немного щурится.

Подозреваю, что, записывая огромные суммы в пользу ростовщиков, он напрягал глаза». Это вызвало громкий смех у толпы, которая искала любого повода посмеяться над Требонием.

Напротив Требоний ещё сильнее прищурился. Толпа перед трибуналом Целия разразилась хохотом.

«Значит, он не совсем слепой, но, возможно, глухой»,

предложил Целий. «Узнаем? Помогите мне, граждане! Позовите его вместе со мной. Вот так: «Требоний, открой глаза!»

Требоний, открой глаза!

Толпа с энтузиазмом подхватила песнопение, повышая голоса, пока слова не разнеслись по Форуму, создавая грохот, подобный грому, отражаясь от каменных стен храмов и святилищ. Такой шум доносился до моего дома на Палатинском холме. Я представлял себе, как Вифезда и Диана занимаются своими делами на кухне или в саду, и гадал, что бы они сказали: «Требоний, открой глаза! Требоний, открой глаза! Требоний, открой глаза!»

Я взглянул на объект этого припева и увидел, как он нервно ёрзает в своём кресле, словно инкрустация из слоновой кости под его ягодицами стала горячей на ощупь. Хотя сами слова не содержали прямой угрозы, Требонию, должно быть, было неприятно слышать своё имя, выкрикиваемое столькими враждебными голосами в унисон. Как и сказал Целий, он был более опытным военным, чем политиком, более привычным

к упорядоченным цепочкам командования, чем к изменчивой динамике римской толпы.

Наконец Целий поднял руки. Пение постепенно стихло.

«Граждане, кажется, он вас услышал!» — воскликнул Целий. Ответом ему стал оглушительный рёв криков и аплодисментов. Я огляделся и заметил, что толпа значительно увеличилась. Это песнопение служило не только для того, чтобы передать сообщение Требонию, но и для того, чтобы созвать других со всего Форума и окрестных холмов.

Целий поднял руки, призывая к тишине. Толпа тут же затихла. «Требоний, Требоний, Требоний!» — произнёс он, закатывая глаза и изображая крайнее раздражение. «В тебе мы видим, что три хороших качества составляют одно плохое!» Толпа, всегда ценившая дурной каламбур, особенно над чужим именем, разразилась хохотом. Целий теперь повышал голос, чтобы разнести как можно дальше, и объект шутки, отчётливо услышав её, покраснел и вскочил на ноги, сжав кулаки по бокам.

«Но, граждане, – продолжал Целий, – я пришёл сюда сегодня не для того, чтобы ругать моего коллегу-магистра. Он всего лишь послушный солдат, исполняющий приказы. И я пришёл сегодня не для того, чтобы ругать сикофантов в Сенате, которые слишком озабочены тем, чтобы угодить своему отсутствующему господину – и обогатиться, – чтобы думать о ваших страданиях. Нет, я пришёл сюда сегодня, чтобы сообщить вам благую весть! Да, благую весть, если вы можете в это поверить, потому что среди мрака, нависшего над нами, есть луч надежды. Я размышлял о шестилетнем моратории на взыскание долгов, который я предложил Сенату – и который Сенат до сих пор умышленно игнорировал, – и решил, что этого недостаточно. Нет, далеко недостаточно! Добрые люди Рима должны получить ещё большее облегчение от гнетущего бремени, налагаемого на них не только ростовщиками, но и землевладельцами, этими богатыми домовладельцами, которым человек должен отдавать свою кровь, чтобы сохранить… крыша над головой.

«Сегодня, граждане, я выдвигаю новое предложение.

Начиная с января, все арендодатели будут выплачивать арендаторам полную годовую арендную плату! Что это значит?

Это значит, что вся арендная плата, уплаченная с января, будет вам возвращена, а вся арендная плата за оставшуюся часть года будет списана. Это значит, что у римских арендаторов наконец-то появятся деньги в карманах — их вернут им богатые домовладельцы, которые не пожалеют об этом! Это значит, что вы будете уверены, что вас не выселят, и что у вас будет крыша над головой в грядущие неопределенные месяцы.

«Ростовщики, землевладельцы и их приспешники, — он бросил взгляд на Требония, — скажут вам, что такая мера полностью разрушит экономику Рима. Не верьте им!

Они заботятся лишь о своих узких интересах. Здоровая экономика основана на доверии и взаимной уверенности, и это предложение, каким бы радикальным оно ни казалось, — единственно возможный способ восстановить веру римского народа в будущее и его доверительные отношения с имущими. Вы, простые граждане Рима, многое претерпели из-за потрясений последнего года. Вы вынесли на себе всю тяжесть страданий. Вы достаточно настрадались! Мы все должны идти на жертвы — не только простые римляне, но и богачи, которые смотрят свысока со своих высоких постов и думают только о том, как бы им ещё больше разбогатеть. Пусть они хоть раз почувствуют себя в трудную минуту!

Это вызвало одобрительный гул толпы. Некоторые снова заскандировали: «Требоний, открой глаза!» Настроение, казалось, было скорее бурным, чем гневным. Одним лишь высказанным столь радикальным предложением, каким бы маловероятным оно ни было, Целий вселил в людей надежду и поднял их боевой дух.

Внезапно настроение изменилось. Рёв стих. Скандирование прекратилось. Из-за угла толпы доносились возмущенные крики, шиканье и свист. Я приподнялся на цыпочки, пытаясь что-то увидеть поверх голов, заслонявших мой обзор. Внезапно меня подняло в воздух; Давус схватил меня сзади и поднял, словно я весил не больше ребёнка. Таковы преимущества зятя, сильного, как бык.

Я видел кордон телохранителей, окружавших какую-то важную персону, очевидно, одного из главных магистратов, потому что свиту возглавляли ликторы, церемониальные эскорты

Высшие магистраты. Каждый ликтор нёс на плече связку берёзовых прутьев, называемых фасциями, которые служили ножнами для богато украшенного топора. Использование ликторов и их церемониального оружия, предположительно, восходит к временам правления царей в Риме. Обычно в пределах города ликторы носили свои фасции без топоров, но сейчас были нестандартные времена, и я отчётливо видел блеск отполированных железных топоров над связкой прутьев.

Я также мельком увидел человека, которого окружили ликторы, и увидел, что на его тоге была широкая пурпурная полоса. Я насчитал двенадцать ликторов и понял, что новоприбывший мог быть только соконсулом Цезаря, Публием Сервилием Исавриком. В отсутствие Цезаря Исаврик был единоличным главой государства. Таким образом, Цезарь соблюдал древнюю традицию избрания двух консулов: один управлял Римом, а другой руководил военными операциями, хотя всем было известно, что только Цезарь определял политику государства. Исаврик был всего лишь номинальным главой, доверенным лицом, исполнявшим волю Цезаря в его отсутствие. Они с Цезарем были очень старыми друзьями, и то, что Цезарь добился избрания Исаврика консулом вместе с собой на год, было знаком его полного доверия к Исаврику.

Я вспомнил, как Требоний, ещё до того, как Целий начал свою речь, отправил одного из своих писцов с сообщением; очевидно, Исаврик пришёл, услышав тревогу Требония. Целий снова грозил спровоцировать бунт, и нужно было что-то предпринять.

Ликторы проталкивались к трибуналу Целия. Ревущая, шумная толпа могла бы сокрушить их численным превосходством, но перед лицом дисциплинированных ликторов толпа пришла в замешательство и дезорганизовалась. У ликторов было ещё одно преимущество: первый порыв римского гражданина, каким бы возбуждённым он ни был, — проявить уважение к любому, кто носит фасции, и подчиниться любому магистрату, сопровождаемому ликторами. Даже в этой недовольной толпе царило глубокое патриотическое уважение к римской власти.

Ликторы достигли трибунала, где Целий ждал их, уперев руки в бока. Исаврик вышел из кордона вооруженных людей и поднялся на трибунал, чтобы предстать перед Целием. Его лицо было почти того же цвета, что и пурпурная полоса на его тоге. Рядом с Целием – красивый мужчина лет тридцати, взволнованный своей речью до пика своего харизматического сияния –

Исаврик выглядел как бормочущий, безнадежно оторванный от реальности старик из комедии Плавта. Странную театральность момента усиливало то, что они оба стояли на платформе, напоминающей передвижную сцену. Им не хватало лишь гротескных масок и немного фоновой музыки, чтобы превратиться в комических актёров.

Исаврик погрозил Целию пальцем и заговорил сердито, понизив голос так, чтобы толпа его не услышала. Видимо, я был не одинок в своих представлениях об этих двоих как об актёрах, потому что какой-то умник из толпы начал кричать: «Говори громче! Мы тебя не слышим!»

Ты проглатываешь свои реплики!» По толпе прокатился смех, и кто-то начал скандировать: «Исаврик, говори громче!

Исаврик, говори громче!»

Консул резко обернулся к толпе, разгневанный тем, что его имя было выкрикнуто так грубо. Целий, до сих пор сохранявший на лице сардоническую ухмылку, словно потерял самообладание в тот же миг. Они начали кричать друг на друга.

Что бы они ни говорили, их слова тонули в нарастающем рёве смешанных криков и смеха толпы, но это было довольно легко представить. Исаврик говорил Целию, что у него вообще нет законных полномочий учреждать трибунал, и что, мешая другому магистрату исполнять свои обязанности, он близок к измене. Целий, вероятно, прибегал к более личным оскорблениям; я легко мог представить, как он называет Исаврика марионеткой, засунутой в задницу рукой Цезаря.

Что бы Целий ни сказал Исаврику, это, должно быть, задело его за живое. Консул, охваченный порывом ярости, резко схватил кресло Целия и поднял его над головой. Казалось, он собирался ударить им Целия, и даже упрямый Целий немного дрогнул, отступив назад и подняв руки.

Чтобы защитить себя, Исаврик с силой опустил перед собой стул и выхватил фасции у ближайшего ликтора. Он вытащил топор из связки прутьев и поднял его над головой.

Толпа дружно ахнула. Давус, всё ещё не видя меня, всё ещё держал меня на весу, воскликнул: «Что случилось, тесть?

Что происходит?"

«Клянусь Геркулесом», — сказал я, — «кажется, мы сейчас увидим убийство!»

Солнечный свет блеснул на поднятом топоре. Толпа затихла, за исключением нескольких разрозненных криков. Кровь застыла в жилах. Толпа бушевала несколько дней и сожгла здание Сената после того, как Клодий был убит на Аппиевой дороге. Теперь Целий принял на себя роль Клодия, став защитником угнетённых. Что бы они сделали, если бы увидели, как римский консул хладнокровно убьёт его прямо у них на глазах?

Целий отшатнулся назад, его рот открылся от удивления, лицо стало белым, как столу весталки.

Исаврик обрушил топор – не на Целия, а на его кресло. С грохотом кресло разлетелось вдребезги.

Исаврик поднял топор и снова опустил его. Раздался ещё один грохот, и куски дерева разлетелись во все стороны.

На мгновение на лице Целия отразилось облегчение. Всего мгновение назад он смотрел в пасть Аида.

Облегчение так же быстро сменилось крайним возмущением. В мгновение ока его лицо из бескровно-белого превратилось в густо-красный. Он закричал и бросился к Исаврику, не обращая внимания на топор консула.

Сразу же ликторы хлынули на трибуну, обнажив топоры и встав между двумя магистратами. Мгновение спустя, чтобы защитить Целия, на трибуну выскочили люди из толпы. Исаврика и Целия разняли, а Целия вытащили из трибуны в толпу. Его сторонники хотели защитить его, но мне показалось, что они подвергают его риску быть затоптанным насмерть.

«Довольно, Давус!» — сказал я. «Я видел достаточно. Отпусти меня!»

Мы чуть не попали в прошлые беспорядки, и я не хочу повторять эту ошибку».

Но было слишком поздно. Вокруг нас закружился человеческий вихрь. Люди кричали, кричали, смеялись. Передо мной мелькали лица: одни ликовали, другие были в гневе, третьи – в ужасе. Толпа кружила меня, пока у меня не закружилась голова. Я искал взглядом Давуса, но нигде его не видел. Иероним тоже исчез, вместе со всеми знакомыми болтунами. Я огляделся, растерянный и сбитый с толку, не в силах разглядеть ни одного знакомого ориентира. Я видел лишь размытые незнакомые лица, а за ними – мешанину стен и зданий. Толпа тел выдавливала из меня дыхание, сбивала с ног, уносила против моей воли. Перед глазами мелькали пятна.

—

И тут, словно из ниоткуда, словно нелепо среди этого уродливого хаоса, я увидел лицо женщины по имени Кассандра. В её глазах я не увидел паники, а, напротив, глубокого спокойствия, не ведающего о творящемся вокруг безумии. Разве это признак безумия – казаться таким спокойным посреди всего этого безумия?

Я потерял сознание.

Когда я пришла в себя, передо мной возникло другое лицо. На мгновение я растерялась, потому что он был так похож на Кассандру: те же золотистые волосы, те же голубые глаза, та же нелепость молодого, красивого лица, обожжённого солнцем, перепачканного грязью и окружённого нечёсаными волосами.