У тебя своя семья, свои проблемы. Кто знает, что может произойти в ближайшие дни и месяцы? Лучше тебе оставаться собой.

«Будьте независимы настолько, насколько сможете, и так долго, насколько сможете. В долгосрочной перспективе это может помочь спасти нас всех».

Я видел, что они недовольны, но даже в такой нетрадиционной семье, как моя, столь же невнимательной к «традиционным римским ценностям», как говорилось в отчёте в ботинке Нумерия, есть предел, за которым воля главы семейства не может быть оспорена. Мне было трудно представить себя суровым римским отцом по образцу старшего Катона, но если принудить, я могу изобразить его достаточно убедительно. Эко и Диана замолчали.

Однако двое других в саду не дрогнули. Маленький Авл, не обращая на меня никакого внимания, споткнулся о собственную ногу и разразился криками.

Бетесда скрестила руки на груди и пристально посмотрела на меня. «А как насчёт сегодняшнего вечера?» — спросила она.

«Если город так опасен, как ты говоришь, что нам делать? Без Давуса в доме нет ни одного телохранителя, если не считать того монстра, которого Помпей оставил у входной двери».

«Сомневаюсь, что кто-то проскользнет мимо Цикатрикс, жена».

«Если только они не заберутся через крышу, муженёк», — с усмешкой сказала она.

«Думаю, Мопс и Андрокл могли бы хотя бы понаблюдать», — с сомнением сказал я.

«Я могу выделить человека, чтобы он приехал и помог защитить дом», — предложил Эко.

«Вы можете разместить его здесь, во дворе, или на крыше».

«За это я был бы благодарен», — сказал я, снимая с себя мантию отца семейства с таким же облегчением, какое испытываешь, снимая неудобную пару обуви.

«А если дела пойдут еще хуже?» — спросила Бетесда.

«Возможно, мы все укроемся в доме Эко на Эсквилине, поскольку его легче защитить. Но до этого может и не дойти. Эти слухи о Цезаре могут оказаться всего лишь слухами. Возможно, он уже отступил за Рубикон, насколько нам известно».

«Но если домов так много, разве не будет вероятности грабежей?»

заметила Диана, корча рожи Авлусу, чтобы отвлечь его.

«Возможно, нет. Богатые оставили приспешников и гладиаторов охранять свою собственность. Несколько потенциальных мародёров, повешенных на улицах, могут быть достаточной причиной для успокоения».

Бетесда свысока посмотрела на него. «Рим сейчас так же плох, как Александрия в мои детские годы. Хуже! Бунты, убийства и восстания — одно за другим, и конца этому не видно».

«Полагаю, это закончится только со смертью Помпея или Цезаря», — сказал Эко. Он понизил голос, не дожидаясь указаний.

«Боюсь, это только начало», — сказал я. «Если Цицерон прав, то неизбежно, что один из них станет диктатором, и не на год-два, как Сулла, а на всю жизнь. Римляне, возможно, забыли, как управлять республикой, но они точно не помнят, как жить под властью царя. Конец этого кризиса может ознаменовать начало другого, гораздо худшего».

«В какое время рос Авл», — сказала Диана. Цицерон выражал такую же тревогу за своего будущего внука. Она отвернулась, скрывая внезапные слёзы от Авла, но мальчика не обманешь. На его лице отразилось смятение, затем он открыл рот, чтобы присоединиться к её тихому плачу своим жалобным воплем. Бетесда поспешила к ним и, раскинув руки, обняла их обоих, бросив на меня через плечо острый взгляд.

Мы с Эко, а также Андрокл и Мопс, украдкой выглядывавшие из дверного проёма, беспомощно наблюдали. Какой смысл в пресловутой власти главы семейства, если она не может унять женские слёзы?

VII

Как оказалось, Цезарь не осадил Рим ни в тот день, ни на следующий, ни ещё через день. Оставшиеся дни Януария пролетели незаметно. Каждый рассвет порождал новые слухи и новую панику. Каждый закат угасал, а Цезарь так и не появлялся у ворот.

С юга города пришли новости о том, что Помпей присоединился к лоялистским легионам в Капуе, назначил Цицерона организовать сопротивление вдоль побережья Кампании и ежедневно совещается с консулами и группой сенаторов, бежавших вместе с ним.

В течение нескольких дней в Риме только и говорили о знаменитой школе гладиаторов в Капуе, принадлежавшей Цезарю и славившейся свирепостью своих воспитанников. Сначала я узнал, что пять тысяч гладиаторов, которым их хозяин обещал свободу, вырвались из лагеря, перебили войска Помпея и двинулись на Рим на встречу с Цезарем. Затем распространился слух, что Помпей предугадал выходку Цезаря, сам освободил гладиаторов и зачислил их в свою армию, несмотря на яростные возражения советников, которые утверждали, что массовое освобождение рабов в период кризиса создаёт опасный прецедент.

Последний просочился слух — наименее впечатляющий и наиболее вероятный — о том, что школу закрыли, а гладиаторов разослали по разным новым хозяевам по всему региону исключительно в качестве меры предосторожности.

Каждый день Бетесда спрашивала меня, каков мой прогресс в возвращении Дава от Помпея. Я объяснил ей, что организовать серьёзное расследование смерти Нумерия практически невозможно. Сторонники Цезаря и Помпея покинули Рим, чтобы присоединиться к своим лидерам. Любой, у кого были достаточные основания убить Нумерия или кто-то знал, кто это сделал, вероятно, находился в одном из лагерей и за много миль от Рима.

Бетесда не впечатлилась. «Помпей не вернёт Давуса, пока ты не найдёшь убийцу его родственника. Если тебе не хватает энергии, муженёк, почему бы тебе не попросить Эко сделать это?»

«Мне приходит в голову, жена, что твоя задача — следить за тем, чтобы в этом доме было чисто и опрятно.

В тепле и накормлен – с чем вы пока блестяще справляетесь, несмотря на дефицит и возмутительные цены на рынках. Разве этих обязанностей недостаточно, чтобы занять вас и отвлечь от моих дел?

В первые февральские дни между нами повисла холодная атмосфера, и внутри дома стало так же холодно, как и снаружи. Кризис продолжался.

Несмотря на мои протесты в Бетесде, я не сидел сложа руки. Если Рим был тонущим кораблём, с которого сбежали капитаны, команда и платящие пассажиры, то крысы оставались на борту – а у крыс зоркие глаза и уши. Я обратился к старым связям и запустил зонд среди низших слоёв населения города – мелких воришек, торговцев ядом, сутенёров и трактирщиков – пытаясь разузнать о тёмных делишках Нумерия.

Те немногие крупицы информации, которые мне удалось найти — или, точнее, купить по ценам, столь же возмутительно завышенным, как и все остальное, что продается в городе, — были отрывочными и второсортными, в основном ненадежными и по большей части бесполезными.

Мне неоднократно рассказывали то, что я и так знал: Нумерий большую часть времени проводил на поручениях Помпея, а это означало, что его часто видели на Форуме, у порогов сенаторов и богатых купцов. Его связи среди влиятельных людей простирались очень широко. Но, по крайней мере, иногда любимый двоюродный брат Великого посещал и куда более скромные заведения; не один из моих знакомых утверждал, что видел, как Нумерий входил или выходил из особенно печально известного заведения в захудалом складском районе между Форумом и рекой. Я знал это место по предыдущим расследованиям: таверна «Сладострастие».

Я давно не был в таверне; прошло больше двух лет с тех пор, как я в последний раз проводил там день, и не кто иной, как Тирон, утоляя наше горе после суда над Милоном. В тот холодный день, когда я решил заглянуть туда, я чуть не заблудился в лабиринте узких улочек, окружающих таверну. Найдя нужный переулок, я уже не мог не заметить знакомую вывеску – вертикальный столб, увенчанный торчащим мраморным фаллосом. Над дверью висела лампа в форме фаллоса, прерывисто потрескивая под пасмурным небом. Я постучал.

Глазок скользнул в сторону, затем закрылся. Дверь распахнулась, и взору предстал упитанный евнух в просторной белой тунике, броско украшенной стеклянными украшениями. Кольца на его пальцах сверкали радугами. На шее и в удлиненных мочках ушей висели безделушки из искусственных топазов, аметистов и изумрудов. Длинная, тускло освещенная комната за его спиной источала теплый запах гниющей древесины, маслянистого дыма и кислого вина. Мне, не привыкшему к темноте, это место показалось черным, как пещера.

«Гражданин!» — улыбнулся евнух. — «Я вас знаю?»

«Думаю, нет. Я вас не знаю. Полагаю, в таверне новый хозяин?»

«Да! Ты знал это раньше?»

«Я приходил сюда один или два раза».

«Тогда вы увидите, что здесь стало гораздо лучше. Входите!» Он закрыл за нами дверь.

«Забавно, пахнет так же», — я сморщил нос. «То же прогорклое ламповое масло, от которого всё коптится. То же вонючее вино, от которого воняет на полу».

Улыбка евнуха дрогнула.

Мои глаза немного привыкли к полумраку. Прислонившись к стене в нескольких шагах позади евнуха, я разглядел скучающую рыжеволосую девушку. Она тоже показалась мне знакомой. Ипситилла уже была завсегдатаем таверны с тех пор, как я впервые переступил её порог шесть лет назад, когда я был там с пьяным поэтом Катуллом. В оранжевом свете ближайшей лампы она всё ещё выглядела относительно молодой и свежей, что свидетельствовало о том, насколько тусклым было освещение. «Даже девушки те же!» — сказал я.

Евнух пожал плечами. «В этом мире не так уж много удовольствий, гражданин. Но здесь вы найдёте их все, обещаю, за определённую цену».

«Чего я действительно жажду, так это немного информации. Могу ли я найти её здесь за определённую цену?»

Евнух поднял бровь.

В тот день я покинул таверну «Сладостный», не потворствуя ни единому пороку, но с несколькими интригующими подробностями. Нумерий Помпей действительно был частым посетителем; евнух знал его в лицо и слышал о его смерти. Нумерий, как рассказал мне евнух, всегда приходил в таверну один и уходил один. Он всегда сидел в одном и том же углу. Иногда он встречался с другими, но о чём они говорили и кто были эти другие, евнух сказать не мог; он привык никогда не подслушивать, а люди, с которыми встречался Нумерий, были незнакомцами в таверне «Сладостный» и больше никогда туда не возвращались.

за исключением одного.

«Ах, да», сказал мне евнух, «я помню, как однажды Нумерий делил свою угловую скамью с этим парнем, Соскаридом».

«Соскаридес?»

«Странное имя, не правда ли? Греческое, наверное. Из Александрии. Смуглый человечек с бородой. Приезжает уже пару месяцев. Философ — довольно известный, судя по его словам. Может быть, вы его знаете, гражданин?»

«Я уверен, что нет».

«Ну, Нумерий Помпей так и сделал. В тот день они долго сидели в углу, он и Соскарид, разговаривали и пили, пили и разговаривали».

«О чем мы говорим?»

«Увы, гражданин, я никогда не подслушиваю, и мои девушки тоже. В таверне «Похотливый» мужские секреты в безопасности, даже от богов».

«Когда это было?»

«О, дайте подумать — ведь это случилось как раз перед тем, как Помпей бежал из города, так что, полагаю, это должно было произойти всего за день или два до убийства Нумерия».

Я кивнул и беззвучно произнес имя Соскарид. Я был уверен, что никогда о нём не слышал. Философ; смуглый, смугленький человечек с бородой…

Евнух, перебирая пальцами свой уже набитый комми-кошель, горел желанием помочь. «Как я уже сказал, Соскарид сюда время от времени заходит. Когда я увижу его в следующий раз, сказать ему, что вы его ищете, гражданин?»

Я покачал головой. «Меня здесь никогда не было». Я дал ему ещё монету, чтобы убедиться, что он понял.

После моего визита в таверну «Salacious» несколько дней стояла штормовая погода.

Погода была настолько отвратительной, что никто не выходил из города; даже Форум был безлюдным. Я проводил эти дни, запершись в своём кабинете, изучая философию. В редкие минуты, когда таран ломался, я расхаживал по саду, поднимая глаза, чтобы созерцать непроницаемое лицо Ммвервы. Она была единственным свидетелем всего, что произошло в день смерти Нумерия Помпея. Она слышала его последние слова, видела лицо его убийцы. «Что мне делать дальше?» — спросил я её.

Она не подала никаких признаков слуха.

Буря прошла. Через два дня после февральских ид я отправился на Форум, чтобы узнать последние слухи. По настоянию Бетесды я взял с собой Мопса и Андрокла, чтобы дать ребятам возможность выплеснуть накопившуюся за время пребывания дома из-за бури энергию. Спускаясь по пандусу, они бежали впереди меня, а затем снова и снова подбегали ко мне, словно играя. Одно лишь наблюдение за ними меня утомляло.

Ежедневная паника по поводу немедленного захвата Цезарем отступила. Достоверные сообщения теперь указывали на северо-восток, вдоль Адриатического побережья. Весь Пицен сдался ему. Говорили, что жители городов, через которые он проходил, встречали его с ликованием, вознося молитвы, словно богу. Он разместил войска в стратегически важных городах и теперь направлялся на юг, где Помпей и лоялистские силы заняли область Апулию, но были разделены надвое. Луций Домиций Агенобарб, который, согласно постановлению Сената, должен был сменить Цезаря на посту наместника Галлии в начале года, занял центральный город Корфиний, всего в семидесяти пяти милях к востоку от Рима, с тридцатью когортами, восемнадцатью тысячами человек.

Тем временем Помпей двинулся дальше на юг. Между двумя лоялистскими генералами, казалось, разгоралась борьба: Домиций хотел, чтобы Помпей подкрепил его в Корфинии, а Помпей требовал, чтобы Домиций покинул город и присоединился к нему.

Если бы Домиций добился своего, произошла бы решающая битва при Корфинии, где легионы Цезаря противостояли бы объединённым силам лоялистов? Или Корфиний был бы оставлен в результате отступления лоялистов? Если бы это произошло, то, глядя на карту, можно было бы легко представить, как войска Цезаря неуклонно следовали за Помпеем на юг, в пятку итальянского сапога, к морскому порту

Брундизиум. Ходили слухи, что Помпей уже собирал флот в Брундизиуме и всё это время намеревался бежать через Адриатическое море в Диррахий, вместо того чтобы вступать в бой с Цезарем.