Он с трудом сглотнул. Комок в горле дернулся вверх-вниз. «Как ты думаешь, что я почувствовал, когда Нумерий приказал мне покинуть город до рассвета? Я полтора года был вдали от Рима, управляя жалкой провинцией, а теперь, вернувшись, едва успеваю перевести дух, как мне приказывают собраться и бежать, как беженцу. Если я повысил голос, если я немного покричал, что с того?»

«Ты сейчас повышаешь голос, Цицерон».

Он прижал руку к груди и сделал несколько глубоких вдохов. Я никогда не видел его таким взволнованным; это меня нервировало. При всех своих недостатках, Помпей и Цицерон являли собой образцы римской самоуверенности и самодисциплины, военного гиганта и политического гения. Оба знали неудачи, но в конечном итоге всегда одерживали победу. Теперь что-то изменилось, и оба, казалось, чувствовали это. Родившись в одном году, они были на несколько лет младше меня, но я чувствовал себя как ребёнок, видящий своих родителей в панике: если они потеряли контроль, то всё должно быть в хаосе.

Он продолжил, понизив голос: «Помпей совершил ошибку, бежав. Если Цезарю позволят войти в город без сопротивления, он ворвётся в сокровищницу и растратит богатства наших предков, чтобы подкупить уличные банды. Он соберёт всех, кто остался от Сената – должников, недовольных, бунтарей…

и заявляют, что это законное правительство. Тогда Помпей и те, кто бежал, окажутся вне закона.

«Ты сказал это Помпею?»

«Да. Знаете, что он ответил? «Сулла мог бы это сделать, почему бы и мне не сделать?» Всё всегда возвращается к Сулле!»

'Я не понимаю.'

«Сулла оставил город врагам, а затем вернул его, взяв Помпея в качестве одного из своих генералов. Тридцать лет спустя Помпей думает, что сможет сделать то же самое, если возникнет такая необходимость. Можете представить себе город в осаде? Болезни, голод, пожары, распространяющиеся бесконтрольно, — а затем ужас завоевания...»

Он посмотрел на пламя жаровни и снова попытался успокоиться.

«Помпей уже давно задумал сыграть роль Суллы. Как только Цезарь будет побеждён, Помпей сделает то же, что и Сулла. Он станет диктатором и разгонит Сенат. Он составит список врагов. Конфискации, головы на кольях на Форуме…»

«Но, конечно же, не твоя голова, Цицерон». Я попытался не обращать внимания на его страх, но взгляд, который он бросил на меня, был ужасен.

«Почему бы и нет? Если завтра я всё ещё буду в Риме, Помпей назовёт меня своим врагом».

«Тогда следуй за ним».

«И стать врагом Цезаря? Что, если Цезарь победит? Я никогда не смогу вернуться. Меня уже изгнали из Рима. Никогда больше!» Он обошел жаровню, пока не встал напротив меня. Его глаза вспыхнули, отражая свет. Мерцающее пламя и тени превратили его лицо в мрачную маску. «Мы все должны выбрать сторону, Гордиан. Хватит спорить, хватит медлить. На той или иной стороне. Но ради чего? Кто бы ни победил, мы получим тирана. Какой выбор – обезглавленный, если выберу неправильную сторону, раб, если выберу верную!»

Я посмотрел на него сквозь пламя. «Ты говоришь так, будто ещё не определился между Цезарем и Помпеем».

Он опустил глаза. «В течение следующего часа... Я все время говорю себе, прежде чем пройдет еще один час, я брошу кости и позволю Фортуне сделать выбор за меня!»

Он смотрел в пол, крепко сжав перед собой руки, нахмурив брови и опустив губы. Он поднял глаза на звук, доносившийся из дверного проёма.

В комнату прокралась рабыня и что-то прошептала ему на ухо.

«Жена зовёт меня, Гордиан. Бедная Теренция! Оставить её здесь, присматривать за домом, или взять с собой? А как же моя дочь?»

Пока я был в Киликии, Туллия за моей спиной вышла замуж за этого пройдоху Долабеллу! Эта молодая дурочка прочно обосновалась в лагере Цезаря. Он изо всех сил старается утащить её за собой. А теперь она ждёт от него ребёнка! В какой мир родится мой внук. И мой сын! Марку в этом году исполняется шестнадцать. Когда придёт день, когда он наденет тогу зрелости, мы будем в Риме на церемонии? Клянусь Геркулесом, будем ли мы вообще в Италии?

На этой резкой ноте Цицерон вышел из комнаты, а раб поспешил за ним.

Я остался один.

Я глубоко вздохнул. Согрелся у огня. Я рассматривал изображения на стенах. Лицо одного пастуха особенно меня заворожило; он напомнил мне моего старого телохранителя Бельбо. Я посмотрел на потолок, где отблески и тени огня мерцали на чёрном пятне, образованном дымом. Я перевёл взгляд

вниз и провела носком по геометрическому узору ковра.

Одинокий и забытый в чужом доме, окружённый тишиной, я чувствовал себя охваченным странным параличом, не в силах уйти. Это был единственный момент покоя, который я испытал за весь день. Мне не хотелось его отдавать. Быть покинутым и забытым миром, остаться одному, по-настоящему одному, без страхов и обязательств – на несколько кратких мгновений в этой тихой комнате я предался фантазии о том, каково это, и наслаждался ею, погружаясь в неё, словно человек в тёмную, глубокую, успокаивающую воду.

Я размышлял над дилеммой Цицерона. Помпей и Цезарь не только раздирали государство, но и разъединяли семьи. Рим было нелегко разделить на две фракции. Рим представлял собой безнадежно запутанный клубок кровных связей, переплетенных политическими, брачными, порядочными и долговыми. Как можно было разорвать такую сложную сеть взаимных обязательств, не разрушив её окончательно? Сколько домов в Риме в ту ночь были зеркальным отражением дома Цицерона, где жильцы метались в муках нерешительности? Не имея возможности видеть будущее, как можно быть уверенным в своём выборе?

Наконец я заставил себя покинуть тихую комнату. Проходя по дому, я прошел мимо нескольких суетящихся рабов, но никто не обратил на меня внимания. В прихожей дежурный раб поднял засов и открыл мне дверь.

На улице было больше движения, чем в момент моего прибытия.

Ручные тележки и носилки, посланники и факелоносцы сновали туда-сюда.

На Палатине жили многие из самых богатых и влиятельных людей Рима — те, кто мог больше всего потерять или приобрести в случае гражданской войны.

Решение Помпея покинуть город всколыхнуло окрестности, словно палка, воткнутая в муравейник.

Те же двое стражников дежурили перед домом Цицерона. Они отошли в сторону, где ствол огромного тиса скрывал их от уличного шума. Я подумывал попросить кого-нибудь из них проводить меня домой – простая вежливость, которую Цицерон наверняка одобрил бы, – но передумал. Однако, сам того не желая, я уже втянул их в грязные дела, возбудив подозрения их хозяина.

Но если они были настолько болтливы, как, по-видимому, считал Цицерон, то было бы глупо не задать им несколько вопросов.

«Бешеная ночь», — заметил я.

«И внутри, и снаружи», — заметил старший.

«Внутри? В доме, ты имеешь в виду?»

«Там настоящее безумие. Целый день. Рад, что я здесь, несмотря на холод».

«Я понимаю, что раньше были крики».

'Хорошо . . .'

«Твой хозяин сам мне это сказал».

Это развязало мужчине язык. «Больше всего кричал он».

«Это было тогда, когда здесь был этот Нумерий, родственник Помпея?»

'Да.'

«Часто ли Нумерий приходил повидаться с твоим хозяином?»

Охранник пожал плечами. «Несколько раз с тех пор, как Мастер вернулся в Рим».

«Итак, они устроили настоящую перепалку, да? Вы же слышали их даже отсюда, я имею в виду».

Он слегка наклонил голову и понизил голос. «Забавно, как звук со двора посреди дома словно переносится через крышу и приземляется прямо здесь, перед дверью. Акустика, вот как это называется. Это место у тиса похоже на последний ряд сидений в театре Помпея. Возможно, отсюда слишком далеко, чтобы видеть сцену, но вы можете расслышать каждое слово!»

«Каждое слово?»

«Ну, может, и не совсем. Каждое второе слово».

«Такие слова, как...?»

Охранник постарше нахмурился и немного отстранился, поняв, что я пытаюсь выведать у него какой-то секрет, но младший, казалось, теперь был готов высказаться. «Такие слова, как «предатель», — сказал он. — И «секрет»… и «лжец»… и «деньги, которые ты должен Цезарю»…

и «что, если я расскажу Помпею?»

«Это говорил Цицерон или Нумерий?»

«Трудно сказать, судя по тому, как они говорили, перебивая друг друга. Хотя я бы сказал, что голос Мастера был слышен лучше, вероятно, благодаря его обучению».

Бедный Цицерон, преданный своим ораторским мастерством. «Но кто из них что сказал? Кто сказал слово „предатель“? Кто в долгу перед — ?»

Старший охранник шагнул вперед и резко оттолкнул своего товарища локтем в сторону.

«Достаточно вопросов».

Я улыбнулся. «Но мне просто было интересно узнать…»

«Если у вас есть ещё вопросы, вы можете обратиться к Мастеру. Хотите, чтобы вас ещё раз объявили?»

«Я уже отнял у Цицерона достаточно времени».

— Ну, тогда… — Он скрестил руки на груди. Его щетинистая борода задела мой подбородок, когда он вытолкнул меня на улицу.

«Ещё один вопрос», — сказал я. «Нумерий пришёл в этот дом один и ушёл один — так мне сказал твой хозяин. Но пришёл ли он один? Не слонялся ли кто-нибудь по улице, пока он навещал Цицерона? А когда он уходил, заметил ли ты кого-нибудь, кто присоединился к нему, или кто мог бы следовать за ним?»

Охранник промолчал. Его спутник присоединился к нему, отталкивая меня всё дальше на улицу, чуть не навстречу качнувшейся тележке, которую толкали два безрассудных раба. Тележка вильнула и чуть не врезалась в носильщиков. Носилки накренились и чуть не вышвырнули пассажира – толстого лысого торговца, который, казалось, был облачён во все свои драгоценности и безделушки.

бежали из города и не хотели оставлять ничего ценного.

Череда почти столкновений на мгновение отвлекла охранников. Они отступили, а затем снова двинулись ко мне. Я стоял на месте и переводил взгляд с одного на другого. Ситуация вдруг показалась мне комичной, словно пантомима в театре. Угроза, которую излучали охранники, была лишь показной.

Они были мальчишками-переростками по сравнению с тем зверем, которого Помпей разместил в моем доме.

Я глубоко вздохнул и улыбнулся, что, похоже, их смутило. Когда я повернулся, чтобы уйти, то увидел, как старший охранник ударил младшего по затылку. «Трепещун!» — пробормотал он. Его товарищ съежился и молча принял упрек.

Кольцевая дорога, огибающая вершину Палатинского холма, шире большинства дорог Рима. Два носилка могут разминуться, и пешеходу по обе стороны останется место, не задев потного носильщика. Такие заторы случались редко; по кольцевой дороге проезжают меньше, чем по большей части Рима, она окружена большими домами и расположена высоко над бурлящим Форумом и рынками. Но в ту ночь дорога была переполнена машинами и людьми и освещена как днем, словно целой армией факелоносцев. В свете этих факелов я видел череду несчастных лиц – ошеломленных горожан, бегущих из города, усталых рабов, несущих груз, решительных гонцов, проталкивающихся мимо остальных.

Несколько раз мне казалось, что за мной следят. Каждый раз, когда я оборачивался, чтобы посмотреть, суматоха на улице мешала мне определить. Моё зрение и слух уже не те, что прежде, говорил я себе. Как же безумно находиться на улице без защиты в такую ночь.

Я подошел к двери своего дома и в последний раз оглянулся.

Что-то привлекло моё внимание. Моё внимание привлекли походка мужчины и его общая осанка. Мне показалось, что я сразу узнал его, как часто узнаёшь знакомого человека на расстоянии или краем глаза. Мужчина повернулся, прежде чем я успел как следует разглядеть его лицо, и очень быстро направился туда, откуда я пришёл. Он скрылся в толпе.

Я мог бы поклясться Минервой, что человек, которого я только что видел, был секретарем Цицерона, Тироном, который, как предполагалось, находился в Греции, будучи слишком больным, чтобы вставать с постели.

В

Я провёл холодную, бессонную ночь. Было бы теплее, если бы Бетесда была рядом со мной. Она спала в комнате Дианы. Я подозревал, что она покинула нашу постель не только ради утешения дочери, но и чтобы наказать меня; если Диане пришлось спать без супруга, то и мне тоже. Я несколько раз вставал, чтобы сходить в туалет и пройтись по дому. Из комнаты Дианы я слышал, как они тихо разговаривали, иногда плача, до глубокой ночи.

На следующее утро, ещё до того, как я оделся и поел, ещё до того, как Бетесда, остававшаяся взаперти с Дианой, бросила на меня первый пренебрежительный взгляд за день, к входной двери подошёл раб с посланием. Мопсус вбежал в мою комнату без стука и вручил мне восковую табличку. Я протёр глаза, засыпая, и прочитал:

Если ты всё ещё в Риме и это послание найдёт тебя, прошу тебя, немедленно явись ко мне. Мой посланник укажет тебе дорогу. Мы не знакомы. Я Меция, мать Нумерия Помпея. Приезжай как можно скорее.

Пока гонец ждал на улице, я, не снимая ночной рубашки, удалился в сад. Я расхаживал взад-вперёд перед статуей Минервы, украдкой поглядывая на неё. Иногда её глаза смотрели на меня, но не в то утро. Что могла знать девственная богиня о материнском горе?

Желудок был пуст, но аппетита не было. Я дрожал в шерстяном платье и обнимал себя. С возрастом кровь человека с каждым годом становится всё жиже, пока не становится как тёплая вода.

Наконец я вернулся в свою спальню. В знак уважения к покойнику и к матери покойника я надену свою лучшую тогу. Это также покажет всем, кто меня увидит, что Гордиан, по крайней мере, занимается своими делами так же спокойно, как и в любой другой день. Я открыл сундук и понюхал кедровые щепки, рассыпанные внутри для отпугивания моли; ничто не выглядит…

Грустнее, чем изъеденная молью тога. Одежда была в том же состоянии, в каком её только что постирали у валяльщика, белая, как ягнёнок, аккуратно сложенная и неплотно перевязанная бечёвкой.

Я позвал Мопса и Андрокла, чтобы они помогли мне одеться. Обычно Бетесда помогала мне надеть тогу; она настолько наловчилась, что процедура не составляла труда. Мопс и Андрокл помогали мне уже несколько раз, но всё ещё смутно представляли, что делать. Следуя моим указаниям, они накинули мне на плечи неровный шерстяной отрезок, обернули им грудь и попытались расправить складки. Похоже, нас в комнате было четверо: я, двое рабов и очень непослушная тога, которая пыталась помешать остальным. Как только одна складка была заправлена, другая распустилась. Мальчики заволновались и начали перебрасываться колкостями. Я закатил глаза, приказал себе быть терпеливым и понизил голос.