Диана заплакала. Вифезда вышла из дома и бросила на меня обвиняющий взгляд. Мопс и Андрокл последовали за ней, держась за руки, а между ними мой внук. При виде уродливого великана, которого Помпей ушёл занять место Дава, маленький Авл расплакался, вырвался и поспешил обратно в дом.

IV

Дом Цицерона находился совсем недалеко от моего, на дороге, ведущей к Палатинскому холму. Даже на такую короткую прогулку я обычно брал с собой Дава для защиты, особенно с наступлением темноты. В эту ночь, как никогда раньше, мне его не хватало.

Вокруг меня ощущалось беспокойство города, словно спящий в муках кошмара. С Форума, в долине внизу, доносился шорох множества шагов. Факелы, словно крошечные светлячки на таком расстоянии, метались туда-сюда по открытым площадям. Что делало столько людей после наступления темноты?

Я подумал, что они зажигают алтари в храмах, молясь о мире...

готовясь к спешному отъезду... стуча в запертые двери своих банкиров... скупая последние остатки еды и топлива на рыночных прилавках. Я завернул за угол, и показался Капитолийский холм. На его вершине в жаровнях перед храмом Юпитера горели огромные костры – сторожевые костры, предупреждавшие людей о приближении вторгшейся армии.

У двери Цицерона дежурили двое стражников. Казалось, они были совершенно не впечатлены появлением седовласого посетителя, пришедшего даже без телохранителя.

Мои отношения с Цицероном были, мягко говоря, натянутыми. Я попросил о встрече с его личным секретарем, с которым у меня всегда были самые близкие отношения.

Младший из стражников почесал затылок. «Тиро? Никогда о таком не слышал».

Нет, подождите, разве это не тот, который умер, когда Мастер возвращался домой из Киликии?

Другой охранник, парень с щетинистой бородой, заметил мою тревогу и рассмеялся: «Не обращай внимания на этого молодого идиота. Он здесь всего несколько месяцев, даже не видел Тиро, который не умер, просто слишком болен, чтобы путешествовать».

«Я не понимаю. Тирон здесь или нет?»

«Это не так».

'Где он?'

Пожилой охранник задумался. «Как же называется это место? В

«Греция, близко к воде...»

«Какой город в Греции не имеет близкого расположения к воде?» — спросил я.

«Этот начинается на букву П...»

«Пирей?»

'Нет . . .'

«Патры?»

«Вот именно! Я был с Мастером, когда он был наместником Киликии, понимаете? И Тирон, конечно же, тоже. Прошлым летом мы все вернулись в Рим.

Выбрали медленный, лёгкий путь. Где-то в ноябре Тирон заболел и остался у одного из друзей Учителя в Патрах. Учитель продолжил путь, и в этом месяце мы вернулись в Рим как раз вовремя, чтобы отпраздновать его день рождения.

«День рождения Цицерона?»

«За три дня до нон Януария. Пятьдесят семь — говорят, ровесник Помпея».

«А как насчет Тиро?»

«Он и Хозяин переписываются, но всегда одно и то же. Кажется, хуже не становится, но и лучше тоже не становится. Всё ещё недостаточно хорошо, чтобы путешествовать».

«Понятно. Я понятия не имел. Это плохие новости».

«Что касается Тиро? Не знаю. Думаю, сейчас он в хорошем состоянии.

Думаю, в Патре очень тихо и спокойно. Прекрасное место для восстановления сил.

«Не хотел бы я сейчас находиться в Риме, если бы у меня не было сильных ног и желания бегать».

«Я понимаю твою точку зрения».

«Хотели ли вы увидеть кого-то еще в доме?»

« Хочешь посмотреть? Нет. Тем не менее, скажи своему господину, что Гордиан Искатель просит о визите».

Казалось, Цицерон забыл о всех наших прежних взаимных обвинениях. Я подождал в прихожей всего мгновение, прежде чем он вышел поприветствовать меня. Я скованно принял его объятия, поражённый его теплотой. Я подумал, не пил ли он, но не учуял в его дыхании никакого запаха вина. Когда он отстранился, я пристально посмотрел на него.

Я приготовился встретить Цицерона в одном из его не самых приятных настроений –

Самодовольный, добившийся всего сам, самодовольный друг могущественного, сварливый сводит старые счёты, чопорный арбитр добродетели. Вместо этого я увидел человека с отвислыми щеками, редеющими волосами и слезящимися глазами, выглядевшего так, будто он только что получил худшее известие в своей жизни.

Он жестом пригласил меня следовать за ним. Атмосфера в его доме была такой же, как и в городе: паника, едва сдерживаемая целенаправленной деятельностью, рабы сновали туда-сюда и переговаривались приглушёнными голосами. Цицерон сначала повёл меня в свой кабинет, но комната была похожа на улей: рабы упаковывали свитки в коробки.

«Так дело не пойдёт», — извиняющимся тоном сказал он. «Пойдем, в саду есть небольшая комната, где мы можем спокойно поговорить».

Небольшая комната представляла собой изысканно обставленный зал с роскошным греческим ковром под ногами. Жаровня на треножнике посреди комнаты освещала стены, расписанные пасторальными пейзажами. Пастухи дремали среди овец, а сатиры выглядывали из-за маленьких придорожных храмов.

«Я никогда раньше не видел эту комнату», — сказал я.

«Нет? Это была одна из первых комнат, которую Теренция украсила, когда мы вернулись и отстроили её заново, после того как Клодий и его шайка сожгли дом, а меня отправили в изгнание». Он печально улыбнулся. «Теперь Клодий — прах, но я всё ещё здесь — как и ты, Гордиан. Но ради чего? Чтобы всё это привело к…»

Цицерон нервно расхаживал вокруг жаровни, отбрасывая на стены глубокие тени. Внезапно он остановился и вопросительно посмотрел на меня.

«Неужели прошло уже тридцать лет с нашей первой встречи, Гордиан?»

«Вообще-то тридцать один».

«Суд над Секстом Росцием». Он покачал головой. «Мы все тогда были такими молодыми! И храбрыми, как и положено молодым людям, потому что они не знают, что делать дальше».

Я, Марк Туллий Цицерон, сразился с диктатором Суллой в суде – и превзошёл его! Сейчас я вспоминаю об этом и удивляюсь, как я мог так разозлиться. Но это было не безумие. Это была храбрость. Я увидел ужасную несправедливость и способ её исправить.

Я знал об опасности и всё равно шёл вперёд, потому что был молод и думал, что смогу изменить мир. Теперь… теперь я задаюсь вопросом, смогу ли я снова быть таким же смелым. Боюсь, я слишком стар, Гордиан. Я слишком много видел… слишком много страдал…

Насколько я помню, мотивы Цицерона никогда не были столь чисты, как он их изображал, и при этом были окрашены тонким честолюбием. Был ли он храбр? Конечно, он рисковал – и был вознагражден славой, почётом и богатством. Правда, Фортуна не всегда была к нему благосклонна; он терпел поражения и унижения, особенно в последние годы. Но он заставлял других страдать гораздо хуже. Когда он был консулом, людей казнили без суда и следствия во имя сохранения государства.

Мог ли кто-нибудь достичь в политике таких же высот, как Цицерон, и при этом сохранить руки совершенно чистыми? Пожалуй, нет. Меня раздражало его упорное стремление представлять себя непревзойденным поборником добродетели и разума. Это была не поза; это был его образ. Его неутомимое самооправдание часто раздражало, даже приводило меня в ярость. Но теперь, во тьме, окутавшей Рим, когда выбор между одним военачальником и другим сузился, Цицерон начал казаться не таким уж и плохим человеком.

Он покачал головой. «Ты можешь поверить? Что это происходит снова? Что нам снова приходится переживать то же безумие? Наша жизнь началась с гражданской войны, и теперь она закончится ею. Проходит поколение, и люди забывают».

Но разве они не помнят, как это было, во время войны Суллы с его врагами? Сам Рим был осажден и взят! И ужасы, которые последовали за этим,

Когда Сулла провозгласил себя диктатором! Ты помнишь, Гордиан? Ты был здесь. Ты видел распахнутые головы, насаженные на окровавленные пики на Форуме…

Честные, уважаемые люди, преследуемые и убитые охотниками за головами, их имущество конфисковывалось и продавалось с аукциона фаворитам Суллы, их семьи были разорены и опозорены. Сулла избавился от своих врагов – очистил государство, как он это называл – провел несколько реформ, затем ушел в отставку и вернул власть Сенату. С того дня и до сего дня я тратил каждый час каждого дня, делая все возможное, чтобы предотвратить подобную катастрофу. И вот – вот мы здесь. Республика вот-вот рухнет прямо у нас на глазах. Было ли это неизбежно? Неужели этого никак нельзя было избежать?

У меня пересохло во рту. Мне хотелось, чтобы он предложил мне вина. «Помпей и Цезарь ещё могут уладить свои разногласия».

«Нет!» — Он покачал головой и сделал энергичный жест. «Цезарь может посылать мирные послания и делать вид, что готов к переговорам, но это лишь для видимости, чтобы потом сказать: «Я сделал всё возможное для сохранения мира». Как только он пересёк Рубикон, все надежды на мирное урегулирование испарились. На другом берегу реки он был законным промагистратом, командующим римскими легионами. Перейдя мост в Италию с вооружёнными людьми, он стал разбойником во главе вторгшейся армии. Теперь ему некуда ответить, кроме как с помощью другой армии».

«Некоторые, — сказал я, медленно и осторожно выговаривая слова, — сказали бы, что надежда на мир исчезла за несколько дней до того, как Цезарь перешёл Рубикон, в тот день, когда сенат принял окончательный указ и изгнал из города друга Цезаря, Марка Антония. Это было всё равно что объявить Цезаря врагом государства. Ты сделал то же самое с Катилиной, когда был консулом. Мы знаем, чем закончил Катилина. Можно ли винить Цезаря за то, что он собрал войска и сделал первый шаг?»

Цицерон мрачно посмотрел на меня. Старая вражда между нами начала пробуждаться.

«Ты говоришь как истинный цезарианец, Гордиан. Ты выбрал эту сторону?»

Я подошёл к жаровне и согрел руки. Пришло время поговорить о чём-то другом. «Мне было жаль узнать о болезни Тирона. Насколько я знаю, он всё ещё в Греции. Вы слышали о нём в последнее время? Ему лучше?»

Цицерон, казалось, был смущён переменой темы. «Тирон? Почему…? Но, конечно, вы с Тироном всегда оставались друзьями, даже когда мы с вами расстались. Да, я думаю, он, возможно, стал немного лучше».

«Чем он болен?»

«Постоянная лихорадка, плохое пищеварение, слабость. Он не может встать с постели, не говоря уже о путешествиях».

«Мне очень жаль это слышать. При таких обстоятельствах вы, должно быть, очень по нему скучаете».

«Нет человека в мире, которому я доверял бы больше, чем Тирону». Наступило молчание, которое наконец прервал Цицерон. «Так вот почему ты пришёл сегодня вечером, Гордиан? Чтобы спросить…

после Тиро?

'Нет.'

«Тогда почему? Ведь не забота о твоем старом друге и покровителе Цицероне заставила тебя выйти в такую ночь одного, даже без твоего здоровенного зятя, который мог бы о тебе позаботиться».

«Да, даже без моего зятя», — тихо ответил я, мысленно представив выражение лица Дианы и Давуса, оглядывающегося через плечо, когда люди Помпея уводили его. «Насколько я понимаю, Помпей приходил сегодня навестить тебя».

А до этого — родственник Помпея, Нумерий.

Цицерон нахмурился. «Эти проклятые стражники у двери! У них вечно челюсти хлопают».

«Мне сказали не стражники. Это сказал сам Помпей. После того, как он ушёл от тебя, он пришёл ко мне домой. Ранее днём Нумерий тоже. Нумерий приходил к тебе, а потом ко мне».

«И что из этого?»

«Нумерий так и не покинул мой дом живым. Его убили в моём саду».

Цицерон выглядел ошеломлённым. Его реакция казалась почти слишком резкой. Я напомнил себе, что он был оратором, привыкшим выступать перед самым дальним слушателем в толпе, и по привычке склонен переигрывать. «Но это ужасно!»

«Убит, говоришь. Но как?»

«Задушен».

«Кем?»

«Вот это-то и хотел бы знать Помпей».

Цицерон запрокинул голову и поднял брови. «Понятно. Старая гончая снова взяла след».

«Первое, куда ведет аромат, — это этот дом».

«Если вы считаете, что есть какая-то связь между визитом Нумериуса сюда и...

«То, что с ним случилось потом, — это абсурд».

«И все же вы были одним из последних, с кем он разговаривал. Одним из последних...»

кроме меня... увидеть его живым. Вы хорошо его знали?

«Нумерий? Ну, вполне».

«Судя по тону вашего голоса, я понял, что он вам не понравился».

Цицерон пожал плечами. И снова жест показался ему слишком широким. О чём Цицерон думал на самом деле? «Он был довольно приятным человеком. Очаровательный молодой человек, как сказали бы многие. Любимец Помпея».

«Почему он пришёл к вам сегодня утром?»

«Он принёс новости от Помпея. «Великий покидает Рим и направляется на юг. Великий говорит, что любой истинный друг Республики немедленно сделает то же самое». Это было его послание мне».

«Это звучит почти как угроза, — сказал я. — Ультиматум».

Цицерон настороженно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

«А потом Нумерий ушел?»

«Не сразу. Мы… немного поговорили о состоянии города и тому подобном.

Помпей не призвал всех своих союзников немедленно уйти. Консулы и некоторые магистраты останутся, своего рода скелет правительства, достаточный, чтобы удержать город от полного погружения в хаос. Тем не менее, казна будет закрыта, банкиры разбегутся, всё застопорится… — Он покачал головой. — Мы немного поговорили… а затем Нумерий ушёл.

«Кто-нибудь был с ним?»

«Он пришел один и ушел один».

«Странно, что он отправился за город по делам Помпея даже без телохранителя».

«Ты только что сделал то же самое, Гордиан, да ещё и после наступления темноты. Полагаю, Нумерий хотел действовать как можно быстрее и свободнее. Должно быть, ему пришлось навестить множество других сенаторов по всему городу».

Я кивнул. «Значит, между вами не было резких слов?»

Цицерон злобно посмотрел на меня. «Возможно, я повысил голос. Эти проклятые стражники!»

Они сказали тебе, что слышали мои крики?

«Нет. Ты так громко кричал на Нумерия? Из-за чего произошла ссора?»