«Я так думал».

«Что с ним стало? Пожалуйста, скажите мне».

Охранник подвигал челюстью. «Ушёл», — наконец сказал он.

«Ушли? Куда?»

Он посмотрел на меня. В его взгляде было почти сочувствие. «Говорят, он сбежал в Массилию. Чтобы присоединиться к Луцию Домицию. Ты не знал?»

Я опустил глаза. Моё лицо вспыхнуло.

«Мето, предатель. Кто бы мог подумать?» — без злобы произнес стражник.

Ему было меня жаль.

Я поступил так, как посоветовал охранник. Я пошёл домой. Я запер дверь на засов. Я ни с кем не разговаривал.

Был ли побег Метона в Массилию результатом долгих раздумий или же это был поступок отчаянного человека, потенциального убийцы, который боялся, что его могут раскрыть в любой момент? Если бы я нашёл убежище Нумерия всего несколько минут назад, когда Метон был ещё со мной, разве он всё равно бежал бы в Массилию?

Я помешивал пепел в жаровне в своем кабинете и размышлял о шутке, которую сыграли со мной боги.

XXV

Через несколько дней Цезарь покинул Рим и направился в Испанию.

Его путь пролегал вдоль средиземноморского побережья Галлии и мимо города-государства Массилия, который теперь защищал Луций Домиций с шестью миллионами сестерциев и неким подобием армии. Домиций без боя уступил Корфиний Цезарю. Сделал бы он лучше в Массилии? Если бы Цезарь взял город, помиловал бы он Домиция во второй раз? Какую милость он проявил бы к массилийцам? Какую милость он проявил бы к перебежчику, замышлявшему его убийство?

Чтобы спасти Мето, я совершил нечто невыразимое. Теперь ему предстояло спасти себя самому. Я чувствовал себя актёром, покидающим сцену перед финальной сценой, которому больше нечего сказать, пока драма продолжается. Неужели лемуры чувствовали то же самое, наблюдая за живыми?

Я чувствовал себя покинутым Судьбой. Спутанная нить моей жизни выпала из её гобелена и повисла в пустоте. Я чувствовал себя осмеянным богами, которые ещё не закончили со мной.

Однажды утром, примерно в середине апреля, к двери подошёл незнакомец. Он сказал Давусу, что хочет продать оливковое масло. Давус ответил, что хозяйки дома нет дома, так как Бетесда ушла с Дианой на рыбный рынок. Мужчина спросил, можно ли оставить образец своей продукции. Он вручил Давусу небольшой круглый глиняный кувшин и ушёл.

Инцидент казался вполне безобидным, но я велел Давусу докладывать обо всех посетителях без исключения. Он тут же пришёл в сад, где я сидел, погруженный в свои мысли, под статуей Минервы.

«Что это?» — спросил я.

«Банка оливкового масла. По крайней мере, так сказал мужчина».

«Какой мужчина?»

Давус объяснил.

Я взял банку и осмотрел её. Короткое узкое горлышко сверху было закрыто куском ткани, перевязанным бечёвкой и запечатанным воском. Банка

Сам по себе он ничем не примечателен. У основания на глине были высечены два слова: с одной стороны — «olivum», с другой — «Massilia».

«Оливковое масло из Массилии», — сказал я. «Прекрасный продукт. Но любопытное совпадение. Интересно… Давус, принеси пустую банку».

Пока его не было, я развязал верёвочку и сломал восковую печать. Ткань, прикрывавшая носик, оказалась всего лишь лоскутком белого полотна.

Я вынул пробку. Она тоже выглядела ничем не примечательной. Тем не менее, я её разрезал. Она была полностью целой.

Когда Давус вернулся, я медленно перелил содержимое в пустую банку, внимательно изучая тонкую струйку, блестевшую золотистыми бликами.

«Как вы думаете, он может быть... отравлен?» — спросил Давус.

Я прикоснулся пальцем к струе и понюхал. «Для меня она течёт, выглядит и пахнет как оливковое масло».

Я вылил содержимое баночки и поднес её так, чтобы солнечный свет падал в горлышко. Я заглянул внутрь, но увидел лишь проблески маслянистого остатка. Встряхнул баночку и перевернул её вверх дном. Из неё вытекло лишь несколько капель масла.

«Любопытно, — сказал я. — Но почему бы торговцу высококачественным импортным оливковым маслом не оставить нам бесплатный образец своего товара? Бывали случаи и постраннее».

«А что скажешь, тесть?» — Давус поднял другой кувшин, теперь полный золотистого масла.

«Мы поднесём его Минерве». Это казалось логичным решением. Если масло действительно то, чем оно должно быть, оно высочайшего качества и подходит для подношения богине. Если же это то, чего боялся Давус, то оно не может причинить вреда богине, сделанной из бронзы. Я взял кувшин у Давуса и поставил его на пьедестал у её ног.

«Прими это подношение и даруй нам мудрость», — прошептал я. Это не повредит.

Пустую банку, в которой когда-то хранилось масло, я поставил на тротуар рядом со стулом. Я сел и закрыл глаза, позволяя тёплому солнечному свету Априлиса согревать моё лицо. Мысли блуждали. Я задремал.

Внезапно я полностью проснулся.

Я пошёл в кабинет. Среди свитков в книжном шкафу-ящике я нашёл мемуары диктатора Суллы. Я пролистал их, просматривая политические скандалы, резню, разграбленные города, визиты к оракулам, почести любимым актёрам, сексуальную хвастовство, и наконец нашёл нужный отрывок: военачальник и политический лидер часто вынужден прибегать к отправке секретных посланий. Я считаю своим долгом изобрести несколько собственных хитроумных методов.

Однажды, когда мне нужно было передать секретные приказы сообщнику, я взял мочевой пузырь свиньи, надул его как следует и оставил сушиться. Пока он был надут, я написал на нём энкаустическими чернилами. После того, как чернила высохли, я сдул пузырь и поместил его в банку, а затем наполнил банку

масло, которое снова надуло пузырь внутри. Я запечатал банку и отправил её получателю, как будто это был кулинарный подарок. Он заранее знал, что нужно открыть банку и опорожнить её тайно, а затем разбить банку, чтобы извлечь пузырь. При этом послание осталось в полной сохранности.

Я смутно припоминал, что читал этот отрывок когда-то давно. Я не помнил, чтобы когда-либо обсуждал его с Метоном, но предполагал, что он прочитал все тома в моей небольшой библиотеке. Кроме того, автобиография Суллы была именно тем, над чем Цезарь, вероятно, корпел, составляя собственные мемуары и диктуя их Мето. То, что кувшин был изготовлен в Массилии, вряд ли могло быть совпадением.

Я вернулся в сад. Минерва, казалось, сардонически улыбнулась, когда я ударил банкой по тротуарной плитке. Она аккуратно разломилась на две части и развалилась на части.

Внутри пузырь сохранял форму банки. Я осторожно разгладил складки, а затем полностью надул его дыханием. Блестящий слой масла придавал крошечным восковым буквам вид ещё тёплых и гибких, словно их только что нарисовал Мето. Послание начиналось в верхней части пузыря и обвивалось вокруг него спиралью. Я медленно поворачивал его, читая:

Папа, после того, как прочтёшь это сообщение, немедленно уничтожь его. Мне вообще не следовало бы писать тебе, но я не могу позволить тебе продолжать верить в ложь; правда всегда так много значила для тебя. Я всегда был верен С. И остаюсь им, что бы ты ни слышал. Заговор против С был фикцией. Документы, полученные Н., были поддельными, составленными с ведома С. и по его указанию. Они были намеренно переданы Н. через посредника, которому Н. доверял. Целью Н. было передать их П., поверив в их подлинность, чтобы убедить П., что я и некоторые другие враждебно настроены к С. и могут быть подкуплены оппозицией. Таким образом, мы могли бы проникнуть в высшие круги противника. Но вместо того, чтобы передать их П., Н. решил использовать их в своих целях. Я и представить себе не мог, что он будет шантажировать тебя и втянуть в обман. Когда я думаю о том, что ты сделал, желая защитить меня, мне становится стыдно. Я знаю, как глубоко этот поступок противоречил твоей натуре. Однако ваше признание П. в моей причастности к вымышленному заговору, возможно, убедило его в моей нелояльности к С. больше, чем мой первоначальный план. Благодаря вам моя миссия наконец-то осуществима. Извините за грубые фразы. Пишу в спешке. Ради меня, немедленно уничтожьте это письмо.

В углу была добавлена приписка, написанная такими мелкими буквами, что мне было больно читать их:

В ночь перед тем, как С перешёл Рубикон, ему приснилось, что он совершил

Инцест с матерью. Думаю, этот сон был посланием богов: чтобы следовать своей судьбе, он будет вынужден совершить ужасные безбожные поступки. Он предпочёл судьбу совести. Так же и со мной, папа. Чтобы исполнить свой долг, я обесчестил человека, который освободил меня от рабства и сделал своим сыном. Я скрывал от тебя секреты. Я позволил тебе поверить в ложь. Я нечестивый сын. Но я сделал выбор, как и С, и как только Рубикон будет перейден, пути назад не будет. Прости меня, папа.

Я перечитал всё послание ещё раз, медленно, чтобы убедиться, что понял его. Затем я отнёс его к жаровне в своём кабинете. Горящее масло и свиная плоть источали запах, напомнивший мне Брундизиум.

Преступление, которое я совершил, думая спасти своего сына, на самом деле помешало его тайным планам.

Признание, которое я сделал Помпею, думая очистить свою совесть, на самом деле позволило Метону осуществить свой замысел.

Весь мир поверил, что мой сын бежал в Массилию, предав Цезаря. На самом деле он был шпионом Цезаря, теперь глубоко во вражеском лагере. Была ли его опасность меньше, чем я думал, или больше?

Я вернулся в сад. Я сел и посмотрел на Минерву. Я молился о мудрости и получил её. Но вместо того, чтобы всё упростить, каждое новое знание лишь делало мир более загадочным.

Из передней части дома до меня донеслись звуки шагов Бетесды и Дианы, возвращающихся с рыбного рынка. Я позвал их. Через мгновение они появились в саду.

«Дочь, приведи Давуса. Жена, пошли за Эко. Пора этой семье собраться. Пора мне рассказать своей семье... правду».

Апрель прошёл. Месяц май принёс ясное небо и мягкое солнце.

Деревья распустились. Всходили сорняки, а в щелях мостовой цвели полевые цветы. Приход весны принёс чувство облегчения, пусть и иллюзорного, от ужасной неопределённости войны.

Из Галлии пришла весть, что Массилия закрыла свои ворота перед Цезарем, который оставил офицеров для осады, пока сам продвигался в Испанию. Старые солдаты на Форуме спорили о том, как долго продлится осада. Массилийцы были упрямым, невероятно гордым народом. Некоторые считали, что смогут легко отбиваться от любой армии, сколько бы времени ни потребовалось на подкрепление от Помпея. Другие утверждали, что удача на стороне Цезаря, и осада закончится в считанные дни, а не месяцы. Могли ли массилийцы рассчитывать на такое же милосердие, какое Цезарь проявил в Италии, или город будет разрушен, его защитники перебиты, а жители проданы в рабство? Я старался не думать о том, что могло случиться со шпионом, обнаруженным при таких отчаянных обстоятельствах или принятым за врага.

Однажды утром, когда я спускался по пандусу вместе с Мопсом и Андроклом, безупречная красота весеннего дня прогнала все мрачные мысли. Моё настроение воспряло, словно подхваченное тёплым, пропитанным солнцем воздухом. Внезапно меня осенило, и я решил заняться делом, которое откладывал с самого возвращения.

Мы прошли через Форум, не останавливаясь. Я не хотел, чтобы слухи о катастрофе портили мне настроение. Ежедневная доза страха и хаоса могла подождать ещё час.

Мальчики не спрашивали, куда мы идём. Им было всё равно. Прогулка по городу в такое чудесное утро была сама по себе наградой. Торговцы расхваливали свои товары. Рабы несли корзины на рынок. Хозяйки распахнули ставни, впуская мягкий, сладкий весенний воздух.

Мы добрались до района Карины на нижних склонах Эсквилинского холма и пошли по тихой улочке к сине-жёлтому дому, где жила Меция. Чёрный траурный венок всё ещё висел на двери. Моё жизнерадостное настроение улетучилось, но я глубоко вздохнул и несколько раз вежливо постучал в дверь ногой.

В глазок на нас уставился чей-то глаз. Прежде чем я успел назвать своё имя, дверь распахнулась.

Мопс и Андрокл радостно завизжали. Этот шум напугал меня почти так же, как вид Цикатрикса, внезапно возвышающегося надо мной.

Сердце бешено колотилось. Я приготовился к последней шутке богов. Неужели я невольно, в прекрасное весеннее утро, отдал себя Немезиде в облике одного из обученных Помпеем убийц? Но эта мысль была иррациональной, лишь виноватым рефлексом при виде чёрного венка. Если только какая-то тайная сеть посланников не передала новость непосредственно от Помпея, Цикатрикс ничего не знал о моём преступлении. Не знала и Меция.

Я откашлялся. «Так вот где ты оказался». Это имело смысл. Все остальные родственники Помпея покинули город.

Цикатрикс поднял бровь, отчего шрамы на его лице стали еще более искаженными.

«Пока Великий не вернется домой».

Я хмыкнул и ничего не сказал.

Цикатрикс сердито посмотрел на меня, затем беспомощно ухмыльнулся, опустив взгляд на Мопса и Андрокла. «Но я оставил этих двух шпионов, чтобы они заняли моё место». Он присел и игриво подрался с ними. Мальчишки ответили ему тычками и разразились смехом.

«Сикатрикс, кто там?» — раздался голос изнутри.

Он тут же выпрямился. «Гость, госпожа. Гордиан». Он отступил в сторону. В прихожей появилась Меция.

Свет из атриума подчеркивал ее стройную фигуру, окружал ее прозрачную голубую столешницу и большой веер волос, похожий на ракушку, уложенный на макушке.

С её зелёными глазами и кремовой кожей, без макияжа и украшений, она была прекрасна, когда я видел её в последний раз. Теперь же она поразила меня. Более чем...

Но, в отличие от других, именно улыбка преобразила её. Я никогда раньше не видела её улыбки.

«Гордиан! Я узнал от Цикатрикса, что ты отплыл в Диррахий с Помпеем».

Я искоса взглянул на Цикатрикса. «Ложный слух», — сказал я. «Сейчас их так много ходит».

«Входите. Что касается ваших рабов...»

«Я думаю, они хотели бы навестить Цикатрикса, если это не помешает его обязанностям».

«Конечно, нет. Они могут помочь ему охранять дверь».