«Черт тебя побери, Искатель!»

Я открыл глаза и увидел, как Помпей пристально смотрит на меня. Пламя горящего мусора, плавающего в воде вокруг нас, пронзало дым и освещало его глаза.

«Ты ведь человек Цезаря, не так ли?»

Я покачал головой, не понимая.

Помпей нахмурился. «Этот раб, которого ты усыновил, твой драгоценный сын Метон, – он годами был верным соседом Цезаря. А ты – один из его шпионов. Ты всегда был ему предан. Признайся! Даже Цезарь не смог бы так быстро провести столько людей через город без помощи шпионов. Как давно ты общаешься с горожанами? Насколько хорошо ты знал этих уличных крыс, которые чуть меня не убили? Это ты их подговорил? Неудивительно, что ты молил сохранить им жизнь!»

«Великий, ты ошибаешься. То, что ты предлагаешь, невозможно. Спроси Тирона. Он проделал со мной весь путь от Рима…»

«Да, тебе удалось подцепить Тиро и обмануть даже его. Давус! Должно быть, он был твоим тайным агентом и всё это время шпионил за мной! А я-то думал, он идиот».

«Великий, это безумие».

Отблески пламени плясали по лицу Помпея. Я бы его не узнал.

Казалось, он был одержим чем-то нечеловеческим – богом или демоном, я не мог понять. У меня на затылке встали дыбом волосы.

Впереди нас маячили клубы дыма и пламя. Я слышал крики с обеих сторон, насмешки и ругательства от людей на волнорезах. Я слышал скрип и

Щелчок катапульт и баллистических двигателей. Огненные шары мчались в нашу сторону, визжа, словно гарпии. Скрибоний выкрикнул приказы: «Катапульты, ответный огонь! Лучники, ответный огонь!»

Помпей пристально смотрел на меня, не обращая внимания на начинающуюся вокруг нас битву.

«Великий, я тебя не обманывал. Никакого заговора нет. Я не человек Цезаря».

Он схватил меня за горло. В его хватке я ощутил всю ярость, которая, должно быть, росла в нём день ото дня с тех пор, как он бежал из Рима. В глазах помутилось. Его лицо поплыло перед глазами. Сквозь стук крови в ушах крики и вопли вокруг казались едва ли громче шёпота.

Огненный шар упал так близко, что нас окатило холодной водой, а затем дымом. Солдаты закричали, расстроились и поспешно перестроились.

Хватка Помпея не ослабевала. Я изо всех сил пытался освободить его пальцы от своего горла.

«Если ты не шпион Цезаря, то скажи мне, что ты пришёл мне сказать! Кто убил Нумерия?»

Я всегда знал, что до этого дойдет.

Мысленно, особенно бессонными ночами, я много раз репетировал этот момент. Я почти ждал его с нетерпением. Тайна была тяжела. Мне хотелось высказать её. Стыд был горьким, как полынь на языке. Мне хотелось очиститься от него. Но в моём воображении время и место моей исповеди всегда были тихими и величественными, в каком-нибудь тайном зале для совещаний, где все уши были навострены, чтобы выслушать меня, как Эдип на сцене…

никогда так, в пылу битвы, когда вокруг смерть и тьма, а Помпей уже в ярости и готов задушить меня.

Я с трудом мог вымолвить слова сквозь руки, сжимавшие мое горло. «Я...»

убили... его.

Произошло нечто совершенно противоположное моим ожиданиям. Помпей резко ослабил хватку и отстранился.

«Почему ты так говоришь, Искатель? Зачем ты лжёшь? Ты знаешь, кто убил Нумериуса, или нет?»

«Я убил его», — прошептал я.

Я с трудом сглотнул и потёр синяки на горле. Как странно, подумал я: зачем успокаивать лёгкие раздражения тела, у которого нет будущего, кроме как в ближайшие мгновения?

Когда я ступил на корабль Помпея, я знал, что умру там, хотя и не ожидал, что конец наступит так быстро. Отправляясь из Рима, я знал, что уже не вернусь. С самого начала я надеялся как-то обменять себя на Дава и таким образом извлечь из своей смерти хоть какую-то выгоду, помимо прекращения собственного позора.

Скрибоний бежал по всему кораблю, размахивая мечом над головой.

«Правые катапульты, огонь по команде! Всем лучникам, огонь по правому борту!» Мы подошли опасно близко к южному волнорезу – так близко, что огненный шар пролетел мимо и с визгом пролетел над нашими головами, оставляя за собой клубы дыма и ливень.

искр.

«Зачем?» — спросил Помпей, и его безумие сменилось замешательством. «Если ты совершил такое, зачем признаваться?»

В клубах дыма вокруг нас я увидел выпученные глаза Нумерия и его раздутое, безжизненное лицо. Сквозь грохот битвы я услышал дрожащий голос его матери и рыдания Эмилии, оплакивающей ребёнка, которому не суждено было родиться.

«Чтобы избавиться от сожалений, — сказал я. — От угрызений совести. От чувства вины».

Помпей скептически покачал головой, словно слышал о подобных эмоциях, но не имел с ними непосредственного опыта. «Но зачем вам убивать Нумерия?»

В вопросе содержался и другой, невысказанный вопрос: не упустил ли он из виду что-то очевидное, не оказался ли он одураченным?

«В то утро Нумериус пришёл ко мне домой, чтобы шантажировать меня».

«Никогда! Нумериус был моим. Он работал только на меня».

«Нумерий работал на себя! Он был интриганом, шантажистом. У него был документ – доказательство заговора с целью убийства Цезаря, договор, подписанный заговорщиками. Первой была подпись моего сына. Документ был написан рукой Метона. Даже грамматика была его». Я опустил глаза.

«Твой сын? Любимец Цезаря?»

«Когда и почему Метон выступил против Цезаря, я не знаю. Нумерий сказал, что у него где-то спрятаны другие компрометирующие документы. Он потребовал денег, гораздо больше, чем я мог заплатить. Он отказался снизить цену. Он сказал, что собирается покинуть Рим. Если я не заплачу, он немедленно отправит документы Цезарю. Цезарь знает почерк Метона так же хорошо, как и я! Это был бы конец. У меня был всего лишь миг, чтобы принять решение».

Помпей скривил верхнюю губу. «Удавка на его шее...»

«Сувенир с прошлого расследования. Нумериус ждал в саду. Я пошёл за деньгами в кабинет. Но вместо этого принёс гарроту.

Он стоял у подножия Минервы, спиной ко мне, и насвистывал в небо. Такой надменный! Он был молод, силён. Я сомневался в своих силах, но это оказалось не так сложно, как я думал.

Ещё один огненный шар пронёсся над нашими головами, так близко, что я вздрогнул. В его ярком блеске я увидел растущую ярость на лице Помпея. «Что случилось с документом, который он тебе показывал?»

«Я отнёс его в свой кабинет. Я сжёг его в жаровне. В этот момент Давус пришёл в сад и нашёл тело».

«Значит, Давус знал правду? Всё это время?»

«Нет! Я ничего ему не рассказал ни о шантаже, ни об убийстве. Я никому не сказал, даже жене и дочери. Чтобы защитить их. Если бы они знали, и ты подозревал… но это была не настоящая причина. Это был стыд… вина…»

Я замкнул круг. Как я мог ожидать, что такой человек, как Помпей, поймет это? Уничтожить сотни или тысячи людей в битве было делом славным, угодным богам. Убийство одного человека было убийством, преступлением против

небеса.

Я убивал людей и раньше, но только в отчаянной самообороне, когда выбора не было: моя жизнь или чья-то ещё. Никогда не нападал сзади. Никогда хладнокровно. Когда я убил Нумерия, что-то во мне умерло.

Я всегда втайне воображал себя лучше других. Такие люди, как Помпей, Цезарь или Цицерон, несомненно, смотрели бы на меня свысока и смеялись бы над таким самодовольством, но я всегда гордился и утешался, зная, что, пусть другие и богаче, сильнее или родовитее, я всё равно лучше.

Гордиан освобождал рабов и усыновлял их. Гордиан стоял в стороне от жадности и грязных страстей, которые толкали «порядочных» римлян в суды, где они терзали друг друга, словно свирепые звери. Гордиан не обманывал и не воровал, и редко лгал. Гордиан отличал добро от зла каким-то непогрешимым внутренним моральным компасом, но сострадал тем, кто страдал от серых дум. Гордиан никогда не убивал. Как сказал Помпей, убивать людей было не в его стиле.

Однако Гордиан сделал именно это, задушив другого человека в его собственном саду.

Поступая так, я лишился того, что отличало меня от других людей. Я лишился благосклонности богов. Я почувствовал это в тот самый момент, когда Нумерий Помпей безжизненно рухнул у моих ног. Солнце скрылось за тучей. Мир стал холоднее и мрачнее.

Этот момент неизбежно привёл меня к этому моменту. Я был готов ко всему, что произойдёт дальше. Я покорился Судьбе.

Давуса спасли. Я видел Мето живым и здоровым. Бетесда, Диана, Эко и их дети были в безопасности, насколько это вообще возможно в этом сломанном мире. Если у Нумериуса и правда где-то спрятаны другие документы, компрометирующие Мето, я сожалею только о том, что не смог найти их и уничтожить ради Мето.

Вместе с признанием я мысленно представлял себе, что будет дальше. Я представлял, как Помпей созывает своих приспешников, чтобы избавиться от меня, скрывшись с глаз долой. Я никогда не мог представить, что он бросится на меня, словно дикий зверь, и будет терзать мне лицо. Я закрыл глаза. Он схватил меня за волосы и ударил головой о мачту. В ушах звенело. Во рту был привкус крови.

Он бросил меня на палубу. Он кричал и яростно пинал меня.

Я кое-как поднялся на ноги. Я бежал вслепую, спотыкаясь и запинаясь о мотки верёвки, натыкаясь на холодные доспехи, стрелы и копья ранили мне щёки, руки и плечи. Среди дыма и брызг на меня смотрели испуганные лица. Они были напуганы не мной, а безумцем позади меня. Каждый человек на корабле балансировал на острие Марса, балансируя между жизнью и смертью. Вид их командира, превратившегося в безумную ярость, лишил их присутствия духа.

Огненный шар пролетел над кораблём. Он задел главный парус, оставив за собой полосу

Пламя по верхнему краю. Солдаты запаниковали. Скрибоний закричал: «Отпускай! Отпускай!». Люди бросились на мачту, сверкая кинжалами в зубах.

Руки сжали мои плечи. Я вздрогнул и увидел, что это Тирон.

«Гордиан, что ты сделал? Что ты ему сказал?»

В свете пляшущего над нашими головами пламени я увидел Помпея всего в пяти шагах от себя. Выражение его лица бросило меня в дрожь. Через мгновение он окажется так близко, что я увижу в его глазах своё отражение; я увижу там мёртвого человека.

Я вырвался от Тиро, повернулся и побежал. Каким-то образом у меня выросли крылья. Как ещё объяснить прыжок, который пронёс меня над головами людей, стоявших плотным строем у поручня? На мгновение мне показалось, что я не дотяну и напорюсь на их копья. Остриё копья пронзило мою голень и разорвало плоть, оцарапав кость. Я закричал от боли. Мгновение спустя я нырнул лицом в воду, такую холодную, что сердце остановилось, а крик застыл на губах.

Мощное течение засосало меня глубоко под воду. Это был конец.

Нептун, а не Марс, заберёт меня. Моё преступление очистит вода, а не огонь.

Холод был невыносимым. Тьма была бесконечной. Течение вертело меня из стороны в сторону. Оно кружило меня почти играючи, словно доказывая, что я бессилен противиться. Я потерял всякое чувство направления. Внезапно я с ужасом увидел перед собой ярко мерцающие пятна, словно полосы жёлтого пламени. Неужели течение засосало меня на морское дно, в расщелину, ведущую в Аид? Это казалось невозможным, ведь мои чувства подсказывали мне, что я двигаюсь вверх, а не вниз. Ледяной поток нёс меня всё ближе и ближе к пламени, пока я не почувствовал жар горящих обломков на лице.

Покончив со мной, рука Нептуна вытолкнула меня из воды. Я очутился в палящей, безвоздушной пустоте пламени. Я отчаянно, обжигающе вдохнул.

Мне предстояло очиститься и водой, и огнем.

Часть третья

Дионис

XXIII

Сгорбившись в кресле, придвинутом к моей кровати, Давус подпер подбородок руками и пристально посмотрел на меня. Мне было интересно, какая глубокая мысль пришла ему в голову.

«Говори», — сказал я.

Это единственное слово стоило мне невыносимой цены. Пузырьки расплавленного свинца, казалось, лопались у меня в горле. Я почувствовал позыв к кашлю и с трудом сдержался.

Кашель причинял невыразимые мучения. Вместо этого я сглатывал. Глотание было мучением, но терпимым.

Давус наклонил голову и нахмурился. «Я просто подумал, тесть, насколько лучше ты выглядишь, когда у тебя были брови».

В бесконечные часы, проведенные в забытьи, я заметил на одной из стен маленькое зеркальце из полированного серебра – единственное украшение комнаты. Я ещё не попросил Давуса снять его, чтобы взглянуть на себя. Возможно, так и было лучше.

Я закрыл глаза и снова погрузился в забытье.

Когда я открыл глаза, Давус был таким же, как и прежде.

Я дышал носом. Казалось, мои пазухи были покрыты гноящимися пузырьками. Тем не менее, это было менее болезненно, чем дышать ртом. «Как долго…?»

Давус внимательно склонил голову.

«…с тех пор, как я в последний раз бодрствовал?» — выдавил я. От боли, которую мне пришлось испытать, на глаза навернулись слёзы. Тем не менее, казалось, что сейчас было немного легче, чем раньше.

«Вчера, — сказал Давус. — Вчера ты ненадолго проснулся. Ты сказал:

«Говори». Это все, что ты сказал с тех пор, как тебя вытащили из гавани.

«Когда это было?»

Давус сосчитал на пальцах. «Один... два... три дня назад».

Прошло три дня, а я ничего не помнил, даже снов.

Ничего! Кроме…

Бескрайняя вода, чёрная и холодная. Пламя. Дым. Плывущая доска. Огненные шары, проносящиеся над головой. Смрад палёных волос и горящей плоти. Крики мужчин. Внезапный толчок. Острые скалы под водой. Замираю, наполовину в воде, наполовину над ней. Небо над головой холодное, чёрное и бесконечное, но усыпанное звёздами, становящееся светлее каждый раз, когда я просыпаюсь от прерывистой дремоты – стально-серое, затем бледно-голубое, затем розовое, как устрица. Голоса. Руки, поднимающие меня ввысь.

«Бесполезный» , — сказал кто-то. — «Зачем беспокоиться? Он не из наших».

Этот здоровяк его знает. И у здоровяка в кошельке серебро.

Завернутый в льняную ткань. Лежал в повозке. Другие тела в повозке – живые или мёртвые? Давус склонился надо мной, глядя вниз, его лицо было почти неузнаваемым; я никогда раньше не видел его плачущим. Бесконечное путешествие по ухабам и толчкам, и наконец, отдых на невообразимо мягкой кровати в прохладной, полумраке, тихой комнате. Женский голос: Если вам что-нибудь ещё понадобится. Другой голос: Мне бы не помешало… Что-нибудь поесть. Это был Давус. Я тоже чувствовал голод, но был слишком слаб, чтобы говорить, а когда принесли еду, запах горелой плоти вызвал у меня тошноту.