Я вдруг понял, что Тирон не задержался из-за нервного расстройства кишечника. Он пошёл избавляться от документа.

Пергамент легко горит. Его можно было порвать, раздавить, жевать и даже проглотить. Но уничтожил ли его Тирон без следа или просто спрятал, думая забрать после того, как войска Цезаря пройдут мимо? Я избегал смотреть на него, боясь, что выражение моего лица может меня выдать. Вместо этого я наблюдал, как солдаты карабкаются по склону холма. Наконец, я больше не мог этого выносить. Я взглянул в сторону Тирона. В тот миг, когда наши взгляды встретились, я понял, как…

Он говорил так, словно говорил, что не уничтожил документ, а лишь спрятал его. Сердце у меня упало. Я глубоко вздохнул.

Возможно, подумал я, солдаты будут довольны тем, что обыщут голую вершину холма.

Но я знал, что это тщетная надежда: этих людей учили идти по следам, высматривать признаки прохода, выискивать укрытия. Командир приказал им искать и находить. Именно это они и делали.

Мы с Тиро и Фортексом стояли в повозке и ждали. Возница сжимал раненое плечо и рыдал. Ряды солдат проходили мимо. Я чувствовал напряжение, как в театре, ожидая поворота судьбы.

Наконец, солдаты спустились с холма. Они нашли не один артефакт, а несколько. Какая римская дорога обходится без мусора? Там лежала часть сброшенного башмака, обгрызенная каким-то зверем с острыми зубами. Там же лежал кусочек слоновой кости, похожий на сломанный стригиль, которым мылись в банях. Там же лежал рваный клочок ткани, возможно, когда-то грязная, выброшенная детская набедренная повязка. Самой ценной находкой оказалась старинная греческая драхма – серебряная монета с потускневшим, чёрным налётом.

«Мы нашли ещё вот это, командир когорты. Оно было туго свёрнуто и засунуто между камнями на дальнем склоне холма». Солдат протянул Отацилию кусок пергамента, и тот развернул его. Лицо его вытянулось.

«Паспорт курьера, — тихо сказал он. — Выданный властью Высшего Указа. Подписан самим Помпеем. Скреплен его перстнем». Отацилий пристально посмотрел на меня поверх пергамента. «Как ты это объяснишь, Гордиан? Если ты и вправду Гордиан …»

XV

Ряды солдат проходили мимо. На нас искоса смотрели одни с презрением, другие просто с любопытством. Некоторые даже с жалостью. Должно быть, мы представляли собой жалкое зрелище: четверо мужчин со связанными за спиной руками, привязанные друг к другу за лодыжки, шли гуськом по обочине дороги под предводительством командира когорты верхом. За ними следовал пехотинец, подгоняя их копьем.

Возница шёл последним в группе. Рана в плече сделала его слабым и ослабевшим. Ему было трудно поспевать. Тропинка вдоль мощёной дороги была неровной и ухабистой. Время от времени он спотыкался, рывком перетягивая привязь, соединявшую наши лодыжки, заставляя Фортекса спотыкаться на Тиро, который, в свою очередь, налетел на меня. Пеший воин тыкал копьём спотыкающегося раба; тот издавал вопль. Проходившие мимо солдаты смеялись, словно мы разыгрывали им придорожное пантомимное представление.

Отацилий время от времени поглядывал на меня через плечо, его лицо оставалось непроницаемым.

Нас связывала ещё одна привязь: один конец обвязывал моё горло, а другой обматывал его вокруг предплечья и сжимал в кулаке. Несмотря на все мои усилия не отставать и поддерживать привязь в слабине, моя шея вскоре начала болеть, кожа натерлась и ссадила кожу. Мне повезло, что голова всё ещё держалась на плечах.

Мы могли погибнуть через несколько мгновений после того, как Отацилий раскрыл нашу ложь. Мы были неожиданной аномалией, встреченной на дороге, помехой на пути армии, проблемой, от которой нужно было избавиться. Он мог казнить нас всех на месте. Как только Помпей предъявил паспорт, я приготовился к этой возможности. Чтобы избежать ужаса, я позволил потоку взаимных обвинений захлестнуть мои мысли. Если бы только у Тирона хватило здравого смысла уничтожить паспорт, а не прятать его. Если бы только мы остались на Аппиевой дороге, а не пошли по «кратчайшему пути» Тирона. Если бы только мы оттащили возницу в лес и отрезали ему язык до того, как появился первый разведчик. Если бы…

только мы оставили фургон тем утром, а вместе с ним и возницу...

Список сожалений бесконечно крутился в моей голове, пока мы спускались с холма, монотонность нарушалась лишь изредка спотыкающимся водителем, за которым следовали новые спотыкания на линии и рывок привязи на моем горле, затем визг водителя, когда его ткнули, и смех проходящих мимо солдат.

«Кто эти негодяи?» — спросил один солдат.

«Шпионы!» — сказал другой.

«Что они с ними сделают?»

«Повесьте их вверх ногами и сдерите с них кожу живьем!»

Это вызвало у возницы крик ужаса, и он снова споткнулся.

Унизительная сцена повторилась. Проходившие солдаты покатывались со смеху. Даже самая заштампованная труппа александрийских мимов не смогла бы устроить более смешного представления.

Что Отацилий намеревался с нами сделать? Тот факт, что он нас ещё не убил, давал надежду. Или всё же да? Он решил, что мы шпионы. Шпионы знают секреты. Секреты могут быть ценными. Значит, и мы можем быть ценными. Но я подозревал, что римские военные в отношении шпионов, как и римская судебная система в отношении рабов, признавали только один надёжный способ получения секретов: пытки.

Нам сохранили жизнь, но ради чего? Нас вели вниз с горы, в тыл армии, но ради чего? Мне было легче прокручивать в голове бесконечные взаимные обвинения и сожаления, чем размышлять над этими вопросами.

«Гордиан», — прошептал Тирон позади меня. «Когда мы прибудем, куда бы они нас ни везли…»

«Тишина!» — Отацилий оглянулся через плечо и злобно посмотрел на нас сверху вниз. Более жестокий человек, возможно, ради пущей убедительности дернул бы за поводок на моем горле, но я видел, что его взгляд затуманен сомнением. Если я тот, за кого себя выдаю, то я отец доверенного лица Цезаря, человека, которого знал Отацилий. С другой стороны, я солгал насчёт паспорта курьера, который связывал нас напрямую с Помпеем, и, если возница был прав, Тирон был не моим рабом Соскаридом, а фактическим предводителем нашей маленькой группы.

Неужели я солгал, что я тоже отец Мето? Отацилий столкнулся с дилеммой. Его солдатский инстинкт подсказывал ему переложить эту дилемму на кого-то повыше.

Мне пришло в голову, что я, возможно, смогу уцелеть, если буду упорно выдавать свою личность, но только если выдам Тирона. Как ещё объяснить этот паспорт? Как только станет известно, что он Тирон, можно будет вызвать высокопоставленных офицеров для его опознания, несмотря на его замаскированную внешность; будучи секретарём Цицерона, Тирон был хорошо известен на Форуме. Что с ним сделают? Освободят ли его, как освободили Домиция, и отправят обратно к Цицерону невредимым?

Я сомневался. Тирон не был Домицием. Он был гражданином и членом семьи сенатора, но лишь потому, что был отпущен на волю Цицероном.

Что сделают с бывшим рабом, путешествующим инкогнито в качестве шпиона, который нагло солгал римскому офицеру? Я не мог поверить, что его просто так отпустят на свободу.

Эта гнетущая череда сомнений и тревог по крайней мере отвлекала меня от всё более частых спотыканий сзади, от рывков привязи на шее и от хриплого смеха марширующих солдат. Я устал и хотел пить. Голова гудела, словно в ней жужжал рой пчёл.

Мы спускались всё ниже и ниже, пока наконец не добрались до широкого высокого луга, с которого открывался вид на прибрежную равнину и мерцающую вдали Адриатику. Луг, похоже, был местом, где мы разбили лагерь прошлой ночью. Одна большая палатка всё ещё стояла. Мы прошли мимо места сбора, где последний отряд выстраивался в ряды, чтобы начать марш на гору.

В своём оцепенении я размышлял о том, сколько солдат я видел за последние несколько часов. Если армия состояла из всех сил Домиция из Корфиния, то всего их было тридцать когорт, по шестьсот человек в каждой, и я обошёл каждую из них. Теперь я знал, как выглядит отряд из восемнадцати тысяч вооружённых людей. Сколько же людей было у Цезаря в Италии, что он смог выделить столько войск для Сицилии?

Отацилий повёл нас к шатру, где отряд лагерных строителей уже начал вытаскивать колья. Из него вышел молодой офицер в великолепных доспехах, неся под мышкой шлем с изящным гребнем из конских волос. Медного диска с львиной головой на его нагруднике не было. Он не был одним из людей Домиция, но Отацилий поспешил спрыгнуть с коня и отдать ему честь как старшему.

«Нумины яйца!» — услышал я бормотание Тиро позади себя.

Я присмотрелся к офицеру внимательнее. Должно быть, страх и усталость помешали мне сразу узнать его, потому что его странно грубое, но в то же время детское лицо невозможно было спутать ни с чем. Профиль был грубым: сбоку вмятина на носу, выступающий подбородок и скошенные брови делали его похожим на разъярённого боксёра. В фас пухлые щёки, мягкий рот и проникновенный взгляд делали его похожим на простого поэта. Под любым углом зрения его лицо представляло собой смесь противоречий. Это лицо женщины находили очаровательным, а мужчины инстинктивно доверяли или боялись его.

Отацилий тихо совещался с ним. Я услышал, как произносят моё имя. Мужчина посмотрел на меня. Его брови отразили удивление, затем шок. Он грубо оттолкнул Отацилия и направился к нам, отбросив шлем и выхватив из ножен короткий меч. Он схватил меня за плечо и приставил клинок к шее. Я глубоко вздохнул и закрыл глаза.

Мгновение спустя его медвежьи лапы схватили меня, прижав к своей бочкообразной груди. Верёвка, обхватывавшая моё горло, лежала на земле, перерезанная надвое.

«Гордиан!» — взревел он, отступая назад, чтобы я мог вблизи рассмотреть все его невзрачные черты.

«Марк Антоний», — прошептал я и упал на землю.

Я услышал голоса и постепенно понял, что нахожусь в замкнутом пространстве — не совсем в комнате, а скорее в каком-то убежище, залитом мягким светом.

«Гражданин его возраста, которого ведут за шею на форсированный марш!»

«Заключённых пришлось связать, Трибун. Стандартная процедура для подозреваемых в мятеже и шпионаже».

«Удивительно, что ты его не убил! Это было бы не самым удачным началом твоей службы в армии Цезаря, командир когорты, — убийство отца Гордиана Метона».

«Я всего лишь следовал правилам, Трибун».

Я понял, что нахожусь в большой палатке, и вспомнил палатку на лугу, из которой вышел Антоний. Я лежал на жёстком тюфяке, укрывшись тонким одеялом.

«Он просыпается».

«Хорошо для тебя! Ты свободен, Марк Отацилий. Возвращайся и присоединяйся к своей когорте».

'Но -'

«Один твой вид, скорее всего, отправит его прямиком в Аид! Ты уже подал рапорт. Убирайся отсюда».

Раздался шорох, мелькнул свет из-под приоткрытого полога шатра, и вдруг надо мной возникло лицо Марка Антония. «Гордиан, ты в порядке?»

«Хочу пить. Голод. Ноги болят».

Антоний рассмеялся: «Ты говоришь как солдат после тяжелого марша».

Мне удалось сесть. Голова закружилась. «Я потеряла сознание?»

«Такое случается. Форсированный марш, без еды и воды — и, судя по следам на твоей шее, этот дурак Отацилий тебя чуть не задушил».

Я потрогал горло. Кожа была болезненной и помятой, но не кровоточила. «На мгновение, на перевале, мне показалось, что он собирается меня казнить».

«Он не такой уж и дурак. Поговорим об этом позже, когда ты поешь и выпьешь. Не вставай. Садись на койку. Я велю что-нибудь тебе принести. Но ешь быстро. Палатку нужно сложить. Я собираюсь выступить в течение часа».

'А что я?'

«Ты, конечно, пойдешь со мной».

Я застонал. «Не возвращаться же на гору!»

«Нет. В Брундизиум. Я нужен Цезарю, чтобы приблизиться и убить».

Отряд Антония состоял из сотни конных воинов. Он был

Цезарь отправил его сопровождать войска, направлявшиеся на Сицилию, до подножия Апеннин, а затем присоединиться к основным силам. Его контингент был небольшим, чтобы обеспечить быстрое передвижение. Каждый из них был закалённым в боях ветераном Галльских войн. Антоний хвастался, что его отборная центурия равнялась двум любым когортам.

Он пригласил меня ехать рядом с ним во главе отряда. Рабам разрешили ехать в багажной повозке. Фортекса он принял за моего личного телохранителя. Тирона он не узнал даже вблизи. Это меня удивило, ведь не было человека в Риме, которого Антоний ненавидел бы больше Цицерона, и я боялся, что он узнает секретаря Цицерона, даже переодетого, но Антоний, едва взглянув, принял объяснение, что Тирон – старый наставник Метона, Соскарид. «Антоний непрост, – сказал мне однажды Метон, – но он читается так же ясно и понятно, как латынь Цезаря». Видимо, он ожидал от других такой же откровенности.

Что касается возницы, то бедный раб прибыл на луг измученный и в лихорадке от раны в плечо, слишком в бреду, чтобы отвечать на вопросы или говорить самостоятельно. Его погрузили в повозку вместе с Тироном и Фортексом. Мне показалось удобным сделать вид, что его бред предшествовал нашей встрече с Отацилием. «Несчастный раб подхватил лихорадку, пришедшую из-за гор», — сказал я Антонию, когда мы выезжали. «Полагаю, он был не в себе с того момента, как проснулся сегодня утром. Весь этот вздор, который он наговорил командиру когорты, — он просто бредил».

«И все же он был прав насчет паспорта того курьера, не так ли?» Энтони посмотрел вперед, показывая мне свой профиль свирепого боксера.

«А. Да. Это немного неловко. Я велел своему человеку Соскаридису спрятать его, пока не пройдут войска. Возможно, это было глупо с моей стороны, но я подумал, что так я смогу избежать неприятностей. Вместо этого меня поймали на лжи. Не могу винить командира когорты за то, что он после этого проявил ко мне подозрения».

«Но, Гордиан, как, во имя Аида, ты вообще смог получить такой документ? Подписанный самим Помпеем!»

Я решил уклониться от ответа, а не лгать. «Не знаю, как ещё я мог бы раздобыть свежих лошадей на каждой остановке по пути. Мне удалось этим воспользоваться... благодаря Цицерону». Это была не совсем ложь. «Я остановился на его вилле в Формиях на пару ночей».