«Он может ничего не знать».

«Гордиан всегда знает больше, чем говорит. Он что-то от тебя скрывает, я уверен».

Я услышал шаги и отступил в тень. Раб пересёк сад, неся что-то в каждой руке, и вошёл в кабинет.

«Отлично, дополнительные лампы!» — воскликнул Цицерон. «Зажги свою, Тирон, и я зажгу свою. С каждым годом мои глаза слабеют... Вот, теперь у нас достаточно света, чтобы читать. Взгляните на это последнее письмо Помпея».

Ничего, кроме длинной разглагольствования против Домиция Агенобарба за потерю Корфиниума.

. .'

Свет из открытого дверного проёма теперь был достаточно сильным, чтобы рассеять тени колоннады. Я отступил в свою комнату, чтобы меня не увидел уходящий раб. Я лёг на кровать и закрыл глаза, решив отдохнуть хоть немного, прежде чем вернуться и прислушаться, и проспал до полудня следующего дня.

Меня разбудил запах жареной свинины.

Часом ранее на виллу Цицерона прибыл ещё один гость в сопровождении внушительной свиты. Цицерон приказал забить свинью, чтобы накормить всех присутствующих.

Ополоснув лицо водой и одевшись, я направился к жаровне за домом, где толпа мужчин передавала бурдюк с вином и наблюдала, как тушу медленно поворачивают на вертеле. Похоже, это была разношёрстная гвардия из вольноотпущенников и рабов. Их палатки, разбитые перед домом, были изорваны и залатаны, а разномастное оружие и доспехи выглядели некачественными.

Несколько мужчин играли в тригон на поляне у виноградника. Среди них был и юный Марк, который смеялся и держал кожаный мяч. Увлечённый спортсмен и охотник – полная противоположность тому, чего я ожидал от сына Цицерона. Интересно, одобрял ли отец его общение с такими подлыми людьми?

Я нашёл Тирона и спросил его, какой человек, достойный гостеприимства Цицерона, прибыл в сопровождении столь жалкой свиты. Прежде чем Тирон успел ответить, я увидел, как посетитель выходит из маленькой бани, соединённой крытым переходом с главным зданием. На нём было только большое полотенце, обёрнутое вокруг талии. Его красное лицо и мясистые руки раскраснелись от жары.

Его рыжеватая борода и жесткие волосы на груди сверкали каплями воды. Он исчез в доме.

«Но этого не может быть...» — начал я.

Тиро кивнул. — Луций Домиций Агенобарб.

«Но я думал, что Цезарь захватил Рыжебородого в Корфиниуме».

«Да, схватили, но не смогли удержать. По крайней мере, так говорит Домиций». Тирон понизил голос. «Лично я подозреваю, что Цезарь просто отпустил его в знак милосердия. Но у Домиция своя версия событий. Вернее, несколько. По словам Цицерона, за час, прошедший с момента его прибытия, он уже рассказал три разные истории о своём побеге. Уверен, он не отказался бы рассказать ещё одну, если бы вы захотели послушать. Но не спрашивайте его о его неудачном самоубийстве. Он может расплакаться».

Я искоса посмотрел на Тирона, не понимая, шутит ли он.

«И что бы вы ни делали, не упоминайте о моем присутствии», — продолжил он.

«Домиций не посвящен в тайну твоего возвращения в Италию?»

«Нет. Мы хотим, чтобы пока все оставалось как есть».

«Почему бы нам тогда не продолжить наше путешествие и не уехать отсюда? Я отдохнул и с нетерпением жду начала».

Тирон улыбнулся и покачал головой. «У Цицерона, возможно, будут для меня новые указания после того, как он поговорит с Домицием. Мы уходим завтра. Отдохни ещё немного, Гордиан. Расслабься, пока можешь. Дорога отсюда до Брундизия может оказаться трудной».

Чуть позже Цицерон и Домиций отправились на неспешную прогулку по поместью, чтобы обсудить свои дела вдали от посторонних ушей. Тирон словно исчез.

Юный Марк провел вторую половину дня, играя в тригонометрию. Что касается меня, то я довольно приятно провел день в кабинете хозяина. Цицерон велел своим рабам предоставить мне доступ к библиотеке, но, должно быть, он также предупредил их, что я могу совать свой нос в их дела, поскольку в комнате постоянно находился раб, добавлявший колонки на восковой табличке или просматривавший гроссбух, не спуская с меня глаз. Я бы предпочел порыться в переписке Цицерона; вместо этого я перечитал первую книгу «Галльских войн» . Экземпляр Цицерона был собственноручно подписан: М. ТУЛЛИЮ ЦИЦЕРОНУ.

КТО ВЫРАЗИЛ ОДОБРЕНИЕ ПРОЗЕ АВТОРА, ЕСЛИ НЕ ЕГО ПОЛИТИКЕ.

Г. ЮЛИЙ ЦЕЗАРЬ

В тот вечер, пока телохранители Домиция пировали снаружи и пели походные песни, меня снова пригласили в официальную столовую, где я оказался низложен с почётного места в пользу Домиция. Тирона не было.

Мы пообедали отборными кусками жареного поросёнка, поданными с розмариновой подливкой. Была ещё спаржа, маринованная в травах и оливковом масле, и жареная морковь с тмином, заправленная соусом из рыбных маринованных огурцов, который, по словам Цицерона, только что был найден после десятилетнего брожения в глиняном кувшине, зарытом в его погребе.

Настроение Домиция было переменчивым, как комета. Он был шумным и

В один момент он был болтлив, а в следующий – угрюм. Он вёл себя так, как ведёт себя человек, переживший стремительную череду потрясений и неудач. Он смело отступил от Помпея, чтобы занять позицию в Корфинии, но затем был предан Цезарю своими же людьми. Он набрался смелости покончить с собой, чтобы избежать унизительной смерти, а затем слишком поздно понял, что Цезарь намерен проявить милосердие. Он плакал перед лицом неминуемой смерти, а затем обнаружил, что врач дал ему не яд, а наркотик для успокоения нервов. Он был схвачен Цезарем, а затем так же внезапно отпущен – ибо как бы часто и разнообразно ни рассказывал Домиций историю своего «побега», правда была очевидна.

«Едва спасся!» — сказал мне Домиций, обрадованный тем, что услышал ещё два новых слуха. «О, Цезарь притворился, будто я свободен, но с самого начала он задумал устроить засаду».

«Но почему засада?» — спросил я.

«Чтобы Цезарь мог избавить себя от грязного дела казни своего законного преемника на посту наместника Галлии! Он мог бы заявить, что стража периметра приняла нас за дезертиров и случайно убила меня, или что-то в этом роде. Сначала он предложил мне выбор. «Ты волен присоединиться ко мне, Луций.

Возможно, я мог бы даже отправить тебя в Галлию. С твоими родственными связями там ты мог бы принести большую пользу». Как будто это было его решение! Как будто Сенат уже не назначил меня наместником! Как будто Галлия — его личное королевство, а не собственность Сената и народа Рима, которыми он мог управлять по своему усмотрению, согласно закону!

Цицерон, конечно, слышал это раньше. Домиций почувствовал, что его внимание ослабевает, и обращал свои слова главным образом ко мне и молодому Марку, почти не обращая внимания на женщин.

«Я сказал этому негодяю: нет, ни в коем случае, что никогда и ни в каком качестве не буду служить под его началом. — Хорошо, — сказал он с той холодной, надменной, такой высокомерной, такой разочарованной манерой, которую он изображает. — Беги к Помпею, если хочешь. Я даже позволю тебе взять телохранителей. Но регулярных солдат не будет; я не могу их выделить. Выбери несколько из вольноотпущенников и рабов, которые обслуживали твой дом в Корфинии. Им придётся довольствоваться всякой всячиной; мне нужны лучшее оружие и доспехи для моих собственных людей». Мой собственные люди — то есть когорты, которые он у меня украл, солдаты, которых я набрал, обучил и вооружил на свои собственные деньги!

«Итак, я нашёл несколько храбрецов, готовых пойти со мной. В ту ночь мы едва ускользнули от одного из разведывательных отрядов Цезаря. Должно быть, он послал их за нами. Мы спрятались в кустах у дороги. Они прошли так близко, что я слышал их дыхание в ноздрях».

«Почему ты не сражался с ними?» — с нетерпением спросил Маркус.

«И доставить Цезарю удовольствие, обманом втянув меня в битву, которую я никак не мог выиграть? Нет, я не играл в его игру. Он всегда так обращался с врагами в Сенате. Притворялся, что хочет мириться, обсуждал тонкости.

пока их глаза не застеклятся, а затем...' Он схватил разделочный нож с сервировочного блюда и вонзил его в свинину. 'Ударь их в спину!'

Цицерон откусил головку спаржи и кивнул в знак согласия. «Никто не был более искусен в политических интригах, чем Цезарь».

Домиций погрузился в одно из своих угрюмых молчаний. Я видел, как шевелились его губы, словно он внутренне спорил или обвинял друг друга, и гадал, что он сейчас повторяет – решение остаться в Корфинии, предательство своих людей, неудавшееся самоубийство?

«Но если ты покинул Цезаря, чтобы присоединиться к Помпею, почему тебя там нет?» — невинно спросил юный Марк. «Ты пришёл в противоположном направлении». Я видел, как поморщился его отец.

«Присоединиться к Помпею? Зачем мне это делать?» — спросил Домиций. «Без людей под моим командованием, какой от меня толк? Помпей и сам о себе позаботится».

«Помпей намерен занять позицию в Брундизии?» — спросил Марк. «Или он поплывёт через Адриатику?»

Домиций горько рассмеялся. «Каждый человек в Италии хотел бы знать ответ на этот вопрос, мой мальчик. Боюсь, Великий не привык посвящать меня в свои тайные планы. Но мы все скоро узнаем. Цезарь движется с такой скоростью, что через несколько дней будет в Брундизии. Тогда Помпей увидит, с чем столкнулся, – и без моей помощи! Этот глупец должен был присоединиться ко мне в Корфинии. Вот где нужно было дать отпор!»

Цицерон беспокойно заерзал. «Мы все были озадачены очевидным отсутствием у Помпея…»

«Конечно, он собирается направиться на восток, — вдруг сказал Домиций. — Должно быть, именно это он и планировал с самого начала. Что ж, пусть. Если ему удастся заманить Цезаря в ловушку в Греции или Азии, это ему на руку. Что касается меня, то я намерен отправиться в Галлию и исполнить свой долг перед Сенатом. Меня назначили наместником Галлии, и я буду наместником Галлии».

«Если вы пойдёте по суше, разве путь не будет преграждён войсками, верными Цезарю?»

спросил Маркус.

«Я намерен сесть на корабли, если смогу найти их, и отправиться прямо в Массилию. Массилийцы не похожи на остальную Галлию. Их город-государство был основан греческими колонистами сотни лет назад. Они замечательные люди, а не варвары, как их соседи».

«Но примут ли они вас?» — спросил я.

«Конечно, они так и сделают. Их договоры заключаются с Сенатом, а не с Цезарем.

Массилийцы знают Цезаря! Им приходилось иметь с ним дело все эти годы, во время его незаконного правления. Они своими глазами видели, что такое Цезарь…

«самодовольный притворщик, напыщенный, тщеславный, покрывающий себя славой всякий раз, когда ему удавалось покорить очередное племя тупиц и беззубых старух».

Я прочистил горло. «Я как раз читал его мемуары о Галльской

Войны сегодня. Нельзя отрицать, что этот человек...

«Что, его „военный гений“? Да, я могу это отрицать, и отрицаю! Эта книга — чистейшая чушь, сплошное тошнотворное самовосхваление от начала до конца, пропаганда, выдаваемая за историю. Он пишет о себе в третьем лице — так невыносимо претенциозно, — но видели ли вы когда-нибудь книгу, столь полную тщеславия? Ни слова о великих людях, живших до него, которые заселили южное побережье Галлии и построили дороги, по которым он туда добрался, ни слова о тех в Сенате, кто проголосовал против своего здравого смысла за продление его полномочий. Можно подумать, он выиграл целую провинцию в кости у Верцингеторикса! Я вам вот что скажу: любой компетентный римский полководец, имея те же ресурсы и преимущества, которые Сенат дал Цезарю, мог бы добиться того же, и, вероятно, за меньшее время».

Это было слишком даже для Цицерона. «Думаю, Луций, мы должны отдать должное Цезарю. В военных делах, по крайней мере…»

Домиций усмехнулся: «Послушай, Марк Туллий, ты же не можешь ожидать, что я буду считаться с твоим мнением в военных вопросах!»

Цицерон кисло посмотрел на него. «Даже если так...»

Я снова прочистил горло. «Вообще-то, ты меня неправильно понял, Домиций. Я не собирался говорить, что нельзя отрицать военный гений Цезаря. Я собирался сказать, что нельзя отрицать его литературный гений».

«Напротив, я могу это отрицать, и отрицаю!» — сказал Домиций. «Как стилист он совершенно некомпетентен, дилетант. Его проза лишена изящества, лишена стиля. Она такая же лысая, как его голова! Говорят, он диктует, сидя верхом. Судя по его хрюканьям, я этому верю!»

Цицерон улыбнулся. «Некоторые считают скудную прозу Цезаря скорее изящной, чем скучной. Нашего друга Гордиана можно простить за его предвзятое отношение к этому вопросу. Какими бы достоинствами ни обладали произведения Цезаря, некоторая заслуга принадлежит сыну Гордиана».

Домиций непонимающе посмотрел на меня. «Я тебя не понимаю, Цицерон».

«Приёмный сын Гордиана, Метон, довольно известен своими редакторскими услугами для Цезаря. Он был так же важен для Цезаря, как Тирон был важен для меня», — говорят некоторые.

В глазах Домиция мелькнуло понимание. Он слегка улыбнулся. «О, я вижу, ты тот самый Гордиан. Да, я вижу». Его улыбка превратилась в ухмылку. «Но, Цицерон, ты же не хочешь сказать, что Тирон когда-либо оказывал тебе какие-то услуги, которые, как говорят, этот Метон тайно оказывает своему любимому командиру?»

Теренция фыркнула. Молодой Марк хихикнул. Туллия вздохнула и сочувственно посмотрела на меня. Цицерон даже покраснел.

Неужели все в Риме слышали и поверили этим слухам о Цезаре и моём сыне? Пока я стиснул зубы и размышлял, как лучше ответить Домицию, он перешёл на другую тему.

«Хорошо, чисто ради спора я признаю, что Цезарь — это

Военный гений, каким его выставляет его собственная проза, которому помогает его мечтательный секретарь. Что же тогда станет с нашим Помпеем? Знаете, я почти надеюсь, что Цезарь заманит Помпея в Брундизий. Пусть лишит Великого его легионов и предоставит ему тот же рабский выбор, который он предоставил мне. Помпею придётся покончить с собой. После всех его ошибок не могло быть иного достойного выхода. Что бы тогда с нами было?