У мужчины, который готов убить, если понадобится, есть особый взгляд. Я видел этот взгляд в его глазах.

Мгновение спустя комок навоза, закалённый на солнце, чтобы стать подходящим снарядом, угодил человеку прямо между глаз. Он взвизгнул и отпустил меня. Наконец, обретя уверенность, мой конь поскакал между памятниками к дороге.

Тиро кружил на месте, держа в руке длинный кинжал. Фортекс издал вопль, спрыгнул с крыши святилища и одним плавным движением вскочил на коня. Один из бандитов подбежал к нему сзади. Испуганная лошадь лягнула мужчину в грудь. Тот взлетел в воздух, словно брошенная кукла, ударился головой о стену святилища и безжизненно рухнул на землю.

Они наступали на нас с обеих сторон дороги, отряд из десяти человек, может, и больше. В следующее мгновение они могли бы наброситься на нас и стащить с лошадей. Но, похоже, у них не было предводителя, и вид одного из них, лежащего мёртвым, заставил их замешкаться. Мы втроём, как один, повернули лошадей и двинулись в путь, громко цокая копытами.

Несколько бандитов бросились за нами. Один из них успел схватить Тиро за лодыжку. Я увидел блеск стали, почувствовал капли крови на лице и услышал быстро затихающий крик. Я повернул голову. Поражённый стоял, сжимая руку. Несколько его товарищей продолжали бежать за нами. Похоже, ни у кого из них не было оружия, кроме камней, один из которых угодил коню Фортекса в круп. Зверь заржал и пошатнулся, но не замедлил шага.

Один за другим воины отказывались от погони. Я видел, как они удалялись и исчезали, как Капенские ворота за ними, как святилища Клодия и Помпея Старшего. Стела Нумерия Помпея затерялась среди множества других.

Рядом со мной Фортекс вдруг рассмеялся и вскрикнул. Через мгновение Тиро расплылся в улыбке и сделал то же самое. Какое у них было оправдание для радости?

То, что только что произошло, можно было расценить как предзнаменование, причём весьма дурное. Всего через несколько дней многодневного путешествия мы потеряли бдительность и едва не лишились жизни. Боги указали мне гробницу Нумерия Помпея, а затем натравили на нас отчаянную орду. Это был мрачный эпизод, закончившийся кровопролитием и смертью.

Но восторг был заразителен. Через мгновение я начал смеяться и ликовать вместе с ними. Наступало утро нового дня, солнце ярко светило над полями, и мы были живы! Не просто живы, но и оставляли Рим позади – оставляя позади скорбящую мать Нумерия и его беременную любовницу, оставляя позади рыдающую дочь и ворчащую жену, оставляя позади угрюмых торговцев и ежедневную панику на Форуме, стряхивая с себя холодный городской мрак и мчась в будущее с бодрящим ветром в лицо.

Я знал, что такое чувство свободы не может длиться вечно; оно никогда не длится вечно. Но я также знал, что, возможно, это последний раз, когда я испытываю такое опьянение. Я погнал коня ещё быстрее. Я обгонял Тиро и Фортекса, пока у меня не возникла иллюзия, что я один на дороге, единственный всадник, непобедимый, неудержимый. Я запрокинул голову и воззвал к небесам.

Пройдя гробницу Василия, мы замедлили шаг, чтобы дать отдохнуть лошадям. Когда равнина начала подниматься к подножию горы Альба, мы добрались до деревни Бовиллы и прошли мимо места, где был убит Клодий. Местность становилась холмистой, а путь – менее прямым. Мы прошли по дороге, ведущей к похожей на крепость горной вилле Клодия, строительство которой так и не было завершено, – месту, где я впервые встретил Мопса и Андрокла.

В городе Ариция мы получили свежих лошадей в местной конюшне, где Тирон предъявил официальный документ – паспорт дипломатического курьера, подписанный самим Помпеем и скрепленный печатью Великого. Этот пергамент давал право предъявителю бесплатно обменивать лошадей, согласно чрезвычайному декрету Сената. Пока Тирон торговался о качестве лошадей, предлагаемых конюхом в обмен, я услышал урчание в животе и заметил таверну напротив. Перейдя дорогу, я посмотрел в сторону холмов и мельком увидел виллу сенатора Секста Тедия, где мне открылась тайна смерти Клодия. За черствым хлебом и тушеной бараниной я разговорился с местным землевладельцем. Я спросил его, чем занимается старый сенатор Тедий.

«Ушел сражаться с Помпеем», — сказал мужчина.

«Вы, должно быть, ошибаетесь, — сказал я. — Секст Тедий слишком стар и слаб. Он калека».

«Всё верно, гражданин», – сказал мужчина, смеясь. «Он оставил свою незамужнюю дочь присматривать за виллой, а сам ушёл на войну. Я это точно знаю, потому что перед отъездом он созвал всех на городской совет и произнёс длинную речь, заявив, что мы все должны сделать то же самое, и стыдно тому, кто останется. А мы всего лишь земледельцы, а посевная уже почти на носу! Кто, по-твоему, солдат кормит? Старый болван!»

Мужчина покачал головой и понизил голос. «Может быть, всё будет иначе, когда у власти будет Цезарь. Что думаешь, гражданин?»

За горой Альба дорога постепенно спускалась. С наступлением сумерек Тирон свернул с главной дороги к торговому пункту под названием Форум Аппиев на краю Понтийских болот. Я подумал, что он собирается остановиться на ночь; паспорт курьера давал право на комнату, стол и свежих лошадей. Но мы проехали мимо нескольких гостиниц и остановились только тогда, когда дорога уперлась в конец широкого канала, где располагались склады, конюшни, таверна и посадочная платформа для баржи.

Тиро объяснил, что канал проходил через болота, а вдоль него проходила эстакада. Баржа представляла собой длинное плоское судно с перилами по периметру высотой до пояса. Её тянула упряжка мулов, которыми управляли лодочники с крепкими шестами.

«В задней части баржи есть загон для скота, так что мы можем взять лошадей с собой», — объяснил Тиро. «Мы заплатим за проезд, разместимся на борту и отправимся в путь с наступлением темноты. Поужинаем в своё удовольствие и поедем спать».

Утром мы будем почти у Таррацины, отдохнувшие и готовые двинуться на Формии. Это самый цивилизованный способ путешествовать в мире.

Звучало вполне разумно. Было лишь несколько недостатков, о которых Тиро не упомянул, например, непомерные цены на хлеб и вино в каждой ближайшей таверне (провизия, продаваемая на барже, оказалась ещё дороже и удвоилась после того, как она тронулась); теснота (продавец билетов продолжал грузить всё больше и больше пассажиров, пока главный лодочник наконец не прогнал некоторых из опоздавших, заявив, что они могут затопить судно); некомпетентность погонщика мулов (которому потребовался час, чтобы запрячь свою упряжку после посадки последнего пассажира); практическая невозможность есть среди смешанных запахов болота и скотного двора (животные были загнаны в хвосте, а ветер дул нам в спину); невидимые жужжащие насекомые (мошки в носу, мошки в глазах); мучительные условия сна (все бок о бок и с ног до головы, словно трупы, выложенные после битвы, за исключением того, что трупы не пукают, не храпят и не поют пьяными голосами всю ночь); и откровенная извращенность лодочников, которые, казалось, считали забавным, если они

можно было бы будить всех каждые несколько минут, ударяя баржу о борт канала, а еще лучше было бы, если бы они могли нас хорошенько зацепить, а это означало бы час ударов, стука и криков в самый темный час ночи.

В ту ночь мне удалось поспать около часа. Когда на следующее утро мы причалили, я, спотыкаясь, отправился вместе со всеми искупаться в источнике в ближайшей роще, посвящённом нимфе Феронии, богине-покровительнице вольноотпущенников. Вода немного взбодрила меня. Затем мы снова отправились в путь.

В Таррацине мы вернулись на Аппиеву дорогу. Я чувствовал боль в ягодицах и бёдрах от вчерашней поездки, и, думаю, Фортекс тоже, потому что я видел, как он постоянно морщится и хмурится. Возможно, он просто проверял свирепые лица, на случай, если мы столкнёмся с новыми бандитами. Тирон, хорошо приученный к тяготам путешествия, был в приподнятом настроении. Через несколько часов он увидит Цицерона.

Мы прибыли в Формии тем же днём. Тирон, не желая, чтобы его заметили, обошел город и главную дорогу к вилле Цицерона. Вместо этого мы пошли другим путём через нетронутые леса. Дорога сузилась до верховой тропы, тропинка – до тропинки, а тропинка – до едва заметной тропинки среди колючек и ежевики.

Сгущались сумерки. В лесу сгущались тени. Я боялся, что мы заблудимся, но Тиро знал дорогу. Как раз когда солнце садилось, мы вышли из леса в виноградник. За виноградниками я мельком увидел красивую виллу с белыми стенами и красной крышей.

Вдоль задней стены дома находилась небольшая крытая веранда, где сидел мужчина в длинной белой тунике со свитком на коленях. Он сидел боком на стуле, подняв руку, и указывал молодому рабу, куда повесить лампу, чтобы продолжить чтение. Раб увидел, как мы приближаемся через виноградники. Он крикнул и указал нам. Мужчина обернулся и вздрогнул. Свиток упал к его ногам и развернулся.

Я никогда прежде не видел такого выражения паники на лице человека и такого полного преображения, когда он узнал своих гостей. Он улыбнулся, рассмеялся и вышел нам навстречу, оставив раба собирать свиток.

Мы прибыли в убежище Цицерона.

XIII

После тягот ночного путешествия на барже скромные условия проживания на вилле Цицерона показались необыкновенно роскошными.

Я подозревал, что наш хозяин и его семья, предоставленные в тот вечер самим себе, поели бы лишь изредка; но к нашему приезду был спешно приготовлен торжественный ужин. Мы обедали на кушетках в просторной комнате рядом с центральным садом, и Цицерон уступил мне почетное место слева от себя. Жена Цицерона, Теренция, казалось, была в дурном настроении и говорила мало, разве что отдавала распоряжения служанкам. Юный Марк, которому не было и шестнадцати, весь день провел на охоте с управляющим имением и ел с жадностью; годы моего все большего отчуждения от Цицерона совпали с периодом взросления юноши, и я бы вряд ли узнал его. Аппетит Туллии был таким же ненасытным, как и у ее младшего брата, и Цицерон пошутил, сказав, что его дочь ест за двоих; ее беременность уже была очевидна, и Цицерон, казалось, был рад показать ее. Внучка есть внучка, словно говорило его выражение лица, даже если брак был заключён за его спиной, а отец — распутник и сторонник Цезаря. Каждый раз, глядя на девушку, на её сияющее лицо и слегка округлившийся живот, я вспоминал Эмилию из Рима.

Еда была простой, но лучше всего, что я ел в Риме за последнее время, где свежее мясо и специи были редкостью. В тот день юный Маркус убил двух кроликов, и они стали главным блюдом.

Также была спаржа, тушеная в изюмном вине, и суп из нута, щедро приправленный черным перцем и укропом.

Разговор тоже был простым, в основном о нашем путешествии. Маркус особенно жаждал узнать подробности о засаде за городом. Тирон описал стычку и похвалил Фортекса, который в это время обедал на кухне. «Этот человек спас жизнь Гордиану, я не сомневаюсь».

«Это правда», — сказал я. «Один из негодяев собирался стащить меня с лошади, когда ваш Фортекс бросил кусок затвердевшего навоза с крыши

святилище. Он был, должно быть, где-то в тридцати футах от него? Ударил бандита прямо между глаз.

Молодой Марк рассмеялся и захлопал в ладоши. Цицерон пожал плечами. «Раб сделал ровно столько, сколько ему следовало. В конце концов, он телохранитель. Когда я его покупал, меня заверили, что у него быстрая реакция и отличный прицел. Я не прогадал».

После бессонной ночи на барже и долгого дневного путешествия я был измотан. Как только всем предложили десерт – анисовые лепёшки с изюмом, – я извинился и вышел. Раб проводил меня в комнату и помог переодеться в спальную тунику. Я упал на кровать и почти сразу же уснул.

Как это иногда случается в путешествии, мой сон был прерван. Я внезапно проснулся от желания помочиться, не имея ни малейшего представления о времени.

В моей маленькой комнате было совершенно темно, и я решил, что проспал несколько часов. Но когда я открыл дверь, надеясь, что лунный свет поможет мне найти мою унитаз, я увидел свет из открытой двери на другой стороне сада. Я услышал тихие голоса. Кто-то ещё не спал.

Я нашёл унитаз и справил нужду. Я вернулся в постель, но спать уже не хотелось. Через некоторое время я встал и снова открыл дверь. Из комнаты напротив всё ещё лился свет. Я услышал тихий смех.

Я вышел из комнаты под тень колоннады. Я взглянул на залитый лунным светом сад. Комната напротив моей, очевидно, была кабинетом Цицерона; в мерцающем свете жаровни я видел книжный шкаф с ящиками, забитый свитками. Один голос принадлежал Цицерону, другой – Тирону. Они разговаривали допоздна, вероятно, выпивая немного вина за полночь. Всю свою жизнь они были господином и рабом, затем государственным деятелем и секретарём, теперь – начальником шпионской сети и шпионом. Несомненно, им предстояло многое обсудить.

Ночь была тихой. Голос Цицерона, опытного оратора, разносился в свежем воздухе, словно колокольчик. Я отчётливо услышал своё имя. Тирон что-то ответил, но его голос раздался не так ясно, и я не расслышал. Они оба рассмеялись, а затем на какое-то время замолчали. Я представил, как они прихлёбывают из своих чаш.

Когда Цицерон снова заговорил, его тон был серьёзным: «Как вы думаете, он знает, кто убил Нумерия?»

Я напряг слух, чтобы услышать ответ Тиро, но уловил лишь бормотание.

«Но он должен что-то знать, — сказал Цицерон. — Иначе зачем же он едет с тобой в Брундизий, чтобы увидеть Помпея?»

«Ах, но он направляется в Брундизиум?» — спросил Тирон. «Где-то между этим и тем...»

«Это Цезарь, — сказал Цицерон. — А вместе с Цезарем — сын Гордиана, Метон. Я понимаю твою точку зрения. Что задумал Гордиан?»

«А это действительно имеет значение?» — услышал я пожатие плечами в голосе Тиро.

«Я не люблю сюрпризы, Тиро. За последний год их было слишком много.

Брак Туллии с Долабеллой... Переход Цезаря через Рубикон... Эта грязная история с Нумерием Помпеем. Больше никаких неприятных сюрпризов!

Особенно от Гордиана. Узнай, что ему известно, Тирон.