В сундуке, казалось, не было ничего ценного. Но, вспомнив, что Нумерий Помпей носил в ботинке секретные отчёты, я ещё раз осмотрел каждый предмет. Убедившись, что у кинжала нет потайных отделений, я воспользовался им, чтобы разрезать швы на каждой одежде. Я взял с собой свой нож, но этот выглядел острее. Ничего не нашёл.

Я осмотрел пустой сундук. Кинжалом я отогнул петли и разрезал кожу. Перевернул его и постучал по дну, прислушиваясь к глухому эху потайного отделения. Сундук оказался самым обычным сундуком.

Я обратил внимание на кровать.

Это был прекрасный предмет мебели – как и шторы, несомненно, более изысканный, чем все, что можно было найти в скромных квартирах в конце коридора или этажами ниже.

Каркас был полностью сделан из чёрного дерева с резными ножками. У стены стоял буфет из чёрного дерева, инкрустированный слоновой костью, который тянулся вдоль каркаса от головы до ног. Эмилия, вероятно, лежала с внутренней стороны, рядом с доской и стеной; Нумерий – с внешней, как это обычно делают мужчины. Однажды я объяснил Бетесде, что это связано с тем, что мужчина защищает женщину во сне. Она рассмеялась и сказала, что это потому, что мужчинам нужно чаще вставать и мочиться ночью.

Но я думала, что влюблённые мало спали в этой постели. Они встречались здесь днём; казалось сомнительным, что Эмилия смогла бы избежать родительского надзора после наступления темноты. Это была кровать для бодрствования, кровать для любви, а не для сна. Кровать, где был заложен их ребёнок.

Толстый матрас был покрыт льняной простыней, небрежно подвернутой по углам. Сверху было накинуто шерстяное покрывало. Несколько подушек были разбросаны. Кровать выглядела помятой и изношенной. И Нумериус, и

Эмилии, несомненно, привыкли, что им застилает постель раб, и либо не знали, как это сделать сами, либо не хотели. Ведение домашнего хозяйства не было для них занятием в этой комнате.

Я сняла покрывало и разрезала швы. Внутри ничего не было.

Я стянула льняную простыню. Она была слишком тонкой, чтобы что-либо скрыть. От неё исходил слабый аромат. Я поднесла её к носу и ощутила аромат жасмина, нарда, аромат тёплых тел. На мгновение мне представилось, как она обвивает Эмилию, прижимается к ней. Я представила, как они лежат рядом, укрытые только простынёй. Я потрясла головой, чтобы прочистить мысли.

Подушки и матрас были самыми вероятными местами, где можно было что-то спрятать. Я стянул их с кровати и увидел несколько листков пергамента, спрятанных под матрасом, поверх ремней, натянутых между боковыми стойками. Если это были греческие любовные стихи Эмилии, переписанные ею собственноручно, мне не хотелось их читать. Но как я мог определить, что это, не осмотрев их?

Я взглянул на первое стихотворение. Почерк был нарочито вычурным, до боли детским. Слова – нет.

КОГДА Я СМОТРЮ НА ТЕБЯ, Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ГОВОРИТЬ.

МОЙ ЯЗЫК СЛОМАН. ТОНКОЕ ПЛАМЯ БЕЖИТ ПОД МОЕЙ КОЖЕЙ.

Я НИЧЕГО НЕ ВИЖУ. В УШАХ ГУДИТ. ПОТ ЛЬДОМ ТЕЧЕТЕ.

Меня охватывает дрожь.

Я ЗЕЛЕНЕЕ ТРАВЫ. Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО СМЕРТЬ ПРИБЛИЗИТСЯ.

КАК ЖЕ ЭТО МОЖНО ТЕРПЕТЬ, КОГДА Я СМОТРЮ НА ТЕБЯ...

Сафо, конечно. Какая влюблённая девушка-подросток устоит перед поэтом с Лесбоса?

Я заставил себя прочитать остальные стихотворения одно за другим. От этих слов моё лицо залилось краской.

Наконец, прочитав их все, я осмотрел пергаментные листы с лицевой и оборотной стороны. Я подошёл к окну и поднёс каждый к свету, высматривая следы невидимых лимонных чернил или перфорацию, которая могла бы быть кодом, но ничего подобного не обнаружил. Любовные стихи были всего лишь отрывками из Сафо и моего старого друга Катулла, переписанными мечтательной девушкой, чтобы скоротать часы между визитами к возлюбленному. Конечно, это было компрометирующим, но только если показать их родителям.

Стоя у окна, краем глаза я заметил Мопсуса на углу улицы. Он помахал мне. Я сердито посмотрел на него, покачал головой и не стал смотреть в ответ. Я же специально просил его не махать рукой, иначе мы оба только привлечём к себе внимание. Когда я проигнорировал его, он, казалось, только ещё яростнее замахал рукой. Я решил отлупить его языком, когда закончу.

Я отошел от окна.

Под кроватью я заметил широкую неглубокую чашу. Я поставил её на пол посреди комнаты. Опустился на колени и бросил в неё стихи. Я полез в тунику за кремнёвкой, которую принёс специально для этого, и так сосредоточился на высекании искры, что не услышал шагов Андрокла в холле. Я вздрогнул, когда он толкнул дверь и просунул голову внутрь.

«Хозяин! По лестнице поднимается мужчина!»

Я вдруг понял, почему Мопс так отчаянно махал рукой. Я оглянулся на Андрокла. «Тогда заходи скорее!» — прошептал я.

Андрокл проскользнул внутрь и повернулся, чтобы закрыть дверь. Он опоздал. Дверь за что-то зацепилась. Андрокл изо всех сил толкнул, но безуспешно. В пролом просунулась чья-то нога. Андрокл тихонько вскрикнул от ужаса.

Пальцы вцепились в край двери. Андрокл навалился на неё всем телом, но не смог устоять перед человеком по ту сторону. Дверь неумолимо начала открываться.

Я бросил огниво. Потянулся за ножом. Встал на ноги и приготовился. Сердце колотилось.

«Учитель, я не могу его остановить!» — воскликнул Андрокл.

Медленно, но верно дверь открывалась, пока солнечный свет из окна не упал на вопросительное, искусственно затемненное лицо моего старого друга Тиро.

XI

«Довольно хороший вид на Капитолий», — заметил Тирон, глядя в окно.

«Интересно, сколько стоит такая квартира на открытом рынке?»

Войдя внутрь и погладив по голове испуганного Андрокла, Тирон неторопливо обошел комнату, заметив пустой сундук, перешагнув через матрас и подушки, разбросанные по полу, и остановился у окна.

«Тиро, что ты здесь делаешь?»

Он опустил взгляд. «Этот мальчишка там внизу, который смотрит на меня так, словно я горгона, — разве он не один из твоих, Гордиан?»

Я подошел к окну и помахал Мопсусу, показывая, что все в порядке.

Явно испытав облегчение, он сделал вид, что идет к нам, но я покачал головой и показал, что он должен продолжать наблюдать.

«Андрокл, — сказал я, — вернись к началу лестницы и встань на стражу, как ты это делал раньше. Возможно, нам удастся избежать второго сюрприза».

«Но, Мастер, — запротестовал Андрокл, — разве это не тот убийца, за которым ты поручил нам следить на днях?»

Тиро поднял бровь.

«Я им ничего подобного не говорил. У мальчишек больше воображения, чем здравого смысла. Иди, Андрокл».

«Но, Мастер…»

«Я буду в полной безопасности. По крайней мере, я так думаю». Настала моя очередь поднять бровь, глядя на Тирона. Как только Андрокл вышел из комнаты, я повторил вопрос, который задал ему раньше: «Что ты здесь делаешь?»

Он постучал себя по носу. «То же, что и ты, полагаю. Иду за своим носом».

— Ты имеешь в виду, следовать за мной?

'Возможно.'

«У тебя есть привычка ходить за мной по пятам каждый раз, когда я выхожу из дома?»

«Не чаще, чем вы за мной, я полагаю».

«Тогда почему сегодня?»

«Потому что вчера к тебе приходил молодой любовник Нумериуса».

«Откуда вы знаете, что они были любовниками?»

«Я знаю много всего».

«А как вы узнали, что она приходила ко мне вчера? Вы следили за моим домом или следили за ней?»

Он покачал головой. «Гордиан, ты не можешь ожидать, что я расскажу тебе всё, как и я не жду, что ты расскажешь мне всё, что знаешь. И всё же, думаю, нам обоим было бы выгодно объединить наши знания. Я имею в виду Нумерия».

«Вы ищете документы, о которых он вам рассказывал, не так ли?»

«А ты, Гордиан, тоже? Раз уж мы ищем одно и то же, почему бы не помочь друг другу найти это?»

Я не ответил.

Тирон вышел на середину комнаты и опустился на колени перед чашей со стихами Эмилии. Рядом лежала кремневая шкатулка. «Ты собирался сжечь их до моего прихода», — заметил он. «Что это?»

«Ничего, что могло бы вас заинтересовать».

«Как вы можете быть в этом уверены?»

Я вздохнула. «Это эротические стихи, переписанные влюблённой девушкой. Эмилия сказала мне, что они здесь. Она попросила меня сжечь их. Не вижу причин поступать иначе».

«Но они могут оказаться не тем, чем кажутся».

«Это не то, что мы ищем, Тиро».

«Откуда ты это знаешь?»

'Я знаю!'

«Но ты же позволишь мне их забрать, правда? Какой в этом вред, Гордиан? Я сам их сожгу, как только смогу как следует их осмотреть. Никто другой их больше не увидит».

«Нет, Тирон!»

Мы долго смотрели друг на друга, не решаясь отвести взгляд.

Наконец он поднялся на ноги и отошёл от чаши. «Хорошо, Гордиан. Вижу, ты не поддашься влиянию. Чем ты обязан этой девушке?»

Я не ответил, а опустился на колени возле чаши и снова принялся стучать по кремню.

Искра полетела в чашу. Сухой пергамент загорелся. Пламя сначала было крошечным, затем распространилось по краю пергамента. Я видел, как загораются слова: Тонкий огонёк бежит под моей кожей. Я ничего не вижу…

Я поднял глаза и увидел, как сияние отражается от смуглого лица Тирона. «Нет ничего более завораживающего, чем огонь, не правда ли?» — сказал он, слабо улыбаясь. «После пламени не остаётся ничего, кроме горстки пепла, который рассыпается в прах, если к нему прикоснуться. Откуда берётся пламя? Куда девается пергамент? Никто

знает. Теперь всё будет так, будто девушка никогда не переписывала эти стихи, а Нумериус никогда не слышал, как она их читала. Нумериус словно бы и не существовал.

«Но он любил. И Эмилия его любила». Внутри неё, подумал я, частичка Нумерия всё ещё жила, по крайней мере, какое-то время. Ребёнок тоже скоро обратится в пепел.

Тирон презрительно фыркнул: «Она любила его? Возможно. Но любил ли он её?»

«Он был полон решимости жениться на ней, несмотря на желание Помпея. Эмилия была в этом уверена».

«Была ли она такой? Несомненно, она представляла себе всё, что угодно, лёжа с ним на кровати после часа занятий любовью, глядя в окно на храмы Капитолия. Несомненно, он наговорил ей всякой лжи – всего, что ему нужно было сказать, чтобы она вернулась и встретилась с ним здесь».

«Жизнь, проведенная с Цицероном, сделала тебя закоренелым моралистом, Тирон».

«Чепуха! Но когда я вижу такое любовное гнездышко, и вижу, какой юной и нежной была девушка, не составляет никакого труда представить себе, каким молодым человеком был Нумерий. Идеальный представитель своего поколения – эгоистичный, безнравственный, готовый взять всё, что попадётся под руку, не думая о последствиях. Если бы не родство с Помпеем, он был бы именно тем, кто присоединился бы к Цезарю».

Я пристально посмотрел на Тирона. «Ты говоришь, что он тот человек, об убийстве которого никто не пожалеет».

Тирон бросил на меня кислый взгляд. «Не издевайся надо мной, Гордиан. И не обвиняй меня в убийстве, даже в шутку».

«Я не был».

«Я лишь говорю, что если бы Нумерий действительно любил девушку, он бы поступил правильно и взял ее в жены, с благословением Великого или без него, вместо того, чтобы брать ее в любовницы в такой грязной дыре, как эта».

«Тирон! Ты забыл о любовной связи, которую ты крутил за спиной Цицерона, когда мы впервые встретились? Ты тогда был рабом, а она — дочерью клиента твоего господина, и последствия могли быть ужасными для вас обоих, не говоря уже о ребёнке, который мог бы родиться».

«Несправедливо, Гордиан! Я был молод и глуп…»

«А Нумериус не был?»

Тиро уставился на пепел в чаше.

«Каждый мужчина любит вспоминать свои юношеские проступки, но никто не любит, когда ему о них напоминают», — тихо сказал я.

«Энний», — сказал Тирон, узнав цитату. Он выдавил из себя слабую улыбку.

«Ты прав. Мы здесь не для того, чтобы судить Нумерия. Мы здесь, чтобы раскрыть его секреты. Будем ли мы работать вместе, Гордиан, или нет?»

«Там два ножа», — сказал я, поднимая тот, который принес с собой, и предлагая ему тот, который нашел в сундуке.

«Я принес свой», — сказал он, — «но этот выглядит острее». Вместе мы принялись

разрезав подушки и матрас.

В них таился как минимум один сюрприз. Вместо обычной соломы или шерсти они были набиты лебяжьим пухом, смешанным с таким количеством сушеных трав, что лёгкий аромат распространялся по всей комнате; я всё гадал, откуда этот запах.

Нумерий не был человеком, ограничивающим себя в роскоши, когда дело касалось занятий любовью.

Каждый раз, когда мы разрезали подушку, из неё вырывались перья. Вскоре комната наполнилась белым пухом. Пушинки кружились в воздухе, словно снежинки. Абсурдность происходящего заставила нас обоих рассмеяться. Напряжение между нами испарилось.

Возможно, все было бы иначе, если бы мы нашли то, что искали, но по мере того, как мы просеивали и искали, быстро стало очевидно, что среди начинки ничего не спрятано.

«Я обыскал всё, что смог, — сказал я Тиро. — Почему бы тебе самому не посмотреть, начиная с багажника? Возможно, ты заметишь что-то, что я упустил».

Он тщательно осмотрел каждый предмет в комнате, включая ножки кровати, на наличие пустот. Вместе мы проверили каждую половицу, выискивая шатающуюся. Мы провели руками по оштукатуренным стенам и потыкали в потолок. Ничего не нашли.

«Если когда-либо и существовали какие-то документы, касающиеся заговора с целью убийства Цезаря, то их здесь нет», — сказал Тирон, высунув язык, чтобы сдуть немного пыли с верхней губы.

«И в доме Нумериуса они не были спрятаны. Его мать рассказала мне, что тщательно искала именно такие материалы, но ничего не нашла».

«Но Нумерий сказал мне, что он «сидит на чем-то огромном» –

что-то настолько опасное, что это может привести к его гибели».

«Так оно и было», — сказал я, опуская глаза.

Тирон ходил по комнате, взбивая вихри лебединого пуха. «Значит, я ничуть не приблизился к тому, что искал, а ты ничуть не приблизился к разгадке убийства Нумерия и к возвращению зятя от Помпея».