«Диана, Диана! Перестань воображать такое!» — вздохнул я. «Слушай, закрой глаза. А теперь представь себе Давуса. Что он делает в эту самую минуту? Я тебе расскажу. Он стоит по стойке смирно у шатра Помпея, скучает до смерти и изо всех сил старается не зевать. Вон, видишь его? Я вижу. Я даже вижу муху, жужжащую у него над головой. Если он зевнет, она может залететь ему в рот!»

«О, папа!» — Диана шмыгнула носом и невольно рассмеялась. Я прижал её к себе.

«Как ты думаешь, о чем сейчас думает Давус?» — тихо спросил я.

Она рассмеялась. «Вероятно, это его следующий прием пищи!»

«Нет. Он думает о тебе, Диана. О тебе и маленьком Авле».

Диана вздохнула и прижалась ко мне. Я поздравил себя с тем, что мне удалось её утешить – как оказалось, преждевременно, потому что в следующее мгновение она задрожала, разрыдалась и вырвалась из моих объятий.

«Диана, что теперь?»

«О, папа, я не могу думать о Давусе вот так, так далеко от дома, так одиноко без нас! Он, должно быть, совершенно несчастен, и ничего не может с этим поделать. Папа, ты должен пообещать мне, что вернёшь его. Ты должен сделать всё возможное, чтобы вернуть его к нам!»

«Но Диана…»

«Ты должен найти того, кто убил родственника Помпея, и рассказать Помпею, и

заставь его вернуть Давуса!

Я покачала головой. «Ты не знаешь, о чем просишь, дочка».

Она посмотрела на меня недоумённо, недовольно, с отчаянием. В её глазах я увидел то, чего никогда раньше не замечал. Впервые ей пришло в голову, что её любимый отец, на которого она всегда полагалась как на скалу, возможно, уже слишком стар, слишком далеко отошёл от расцвета сил, чтобы обеспечить безопасность семьи. Мне хотелось заверить её, что это совершенно не соответствует истине, но язык мой словно налился свинцом.

В тот конкретный день, первый день месяца Мартиуса, мне, похоже, пришлось иметь дело с расстроенными молодыми женщинами.

Едва Диана вышла из моего кабинета, как вбежал Мопс. В моём раздражённом состоянии ума мне пришло в голову, что он и его брат, похоже, никогда нигде не ходят – ни в доме, ни на улице. У них было только два состояния: покоя или бега, как гончие.

«Хозяин, к вам гость».

«У него есть имя?»

«Это не он. Это она».

Я откинулся назад. «Тем не менее, я думаю, у нее есть имя».

Он нахмурился, и я увидел, что по пути из прихожей в мой кабинет он забыл имя посетителя. Люди подобны животным Эзопа, подумал я; они никогда не меняют своей сущности. Давус навсегда останется телохранителем. Мой сын Мето навсегда останется учёным и воином. А Мопс, выросший в хлеву, чтобы присматривать за скотом, никогда не станет хорошим привратником.

«Что она за женщина?» — спросил я. «Высокого или низкого происхождения?»

Он подумал: «У неё есть телохранители. Иначе трудно сказать, судя по её одежде. Вся в чёрном».

Может быть, это Меция, пришедшая узнать о моих успехах или отсутствии успеха в расследовании убийства её сына? Мне не хотелось снова её видеть… если только она не нашла в своём доме новых доказательств деятельности Нумерия – возможно, даже документов, содержащих подробности заговора против Цезаря…

«Старый или молодой?»

Мопсус подумал: «Молодая. Может, ровесница Дианы».

Не Меция, значит, но всё же в чёрном. Я нахмурился. Нумерий не был женат. И сестры у него не было. Но, возможно…

«Пропустите ее», — сказал я.

«А ее телохранители?»

«Конечно, они должны оставаться снаружи».

Мопсус ухмыльнулся. «Их трое, но держу пари, даже трое не смогли бы пройти мимо Лица со Шрамом!» В последнее время Мопсус и его брат довольно сильно привязались к Цикатриксу. Любопытно, что уродливый монстр, похоже, отвечал им взаимностью; я часто слышал, как они втроём смеялись в прихожей или у входной двери.

Резкий лай Цикатрикса странно контрастировал с хихиканием мальчишек. Я по-прежнему относился к нему с подозрением и с радостью бы от него избавился, но теперь я уже не так боялся его, как поначалу. Он отлично охранял входную дверь. С Бетесдой и Дианой он обращался угрюмо, но не угрожающе. Он явно предпочитал охранять Великого и считал службу в доме такого ничтожества, как я, ниже своего достоинства, но мы с ним выработали неохотный способ общения. Я отдавал короткие приказы. Цикатрикс хмурился и ворчал, но делал то, что ему было велено.

Мопс выбежал из моего кабинета. Я вышел в сад, решив, что это более подходящее место для встречи с молодой женщиной. Погода для марсианских календ была мягкой: безветренной, и лишь несколько высоких, перистых облаков тянулись по холодному голубому небу.

Через несколько мгновений вошла гостья. На ней была не столя замужней женщины, а длинная девичья туника, вся в чёрном, поверх которой лежал тяжёлый плащ, такой же чёрный, как её волосы, заколотые на макушке булавками и гребнями в слишком взрослом для её лица стиле. Её духи тоже казались ей слишком взрослыми; я уловил лёгкий аромат жасмина и нарда. Мопсус прикинул её ровесницей Диане. Мне она показалась моложе, не старше семнадцати или восемнадцати лет. Руки и лицо её были белы, как голубиная грудь.

Она настороженно посмотрела на меня из-под темных бровей. «Ты Гордиан?»

«Я есть. А ты кто?»

«Меня зовут Эмилия, я дочь Тита Эмилия».

Я с ожиданием посмотрел на дверь, через которую она вошла. «Где ваш сопровождающий?»

Эмилия выглядела смущённой и опустила глаза. «Я пришла одна».

«Девушка вашего возраста и положения разгуливает по Риму без сопровождения?»

«Я привел с собой телохранителей».

«Даже если так... Твой отец знает, что тебя нет дома?»

«Моего отца нет. С Помпеем».

«Конечно. Твоя мать?»

«Мы вернулись в Рим всего несколько дней назад. Мы были на нашей вилле на побережье, но мама говорит, что сейчас здесь, в Риме, наверное, безопаснее. Сегодня она занята – ходит по магазинам и рынкам. Я должен был пойти с ней. Я сказал ей, что плохо себя чувствую и мне нужно остаться дома».

«Но вместо этого вы пришли сюда».

'Да.'

« Вы нездоровы? Вы выглядите бледным».

Она не ответила, но нервно оглядела сад, пока её взгляд не остановился на Минерве позади меня. Вид богини, казалось, придал ей сил. Говоря, она смотрела на лицо Минервы, а не на моё. Вероятно, у неё было мало опыта прямого обращения к взрослому мужчине.

«Я только что от Месии. Она мне о тебе рассказала».

«Что сказала Меция?»

«Что вы изучали...» — нервы её, казалось, сдали. Она опустила глаза. «Это здесь произошло?»

Я глубоко вздохнул. «Если вы имеете в виду смерть Нумерия Помпея, то да, это произошло в этом саду».

Она вздрогнула и прижала черный плащ к горлу.

«Вы были его родственником?» — спросил я.

'Нет.'

«Но ты одета в траур».

Она прикусила губу, которая на фоне ее бледных щек казалась кроваво-красной. «Он был...»

.он и я . . . мы собирались пожениться.

Я покачал головой. «Я не знал».

«Никто этого не сделал».

'Я не понимаю.'

«Никто не знал. Помпей планировал женить его на другой. Но он выбрал меня. Нумерий выбрал меня».

По тому, как она прикоснулась к себе, неосознанно поднеся одну руку к животу, я вдруг понял. «Понятно».

«А ты?» На её лице отразилось смятение гордости и тревоги. «Месия тоже это заметила. Неужели это так очевидно?»

Я покачал головой. «Пока не видно, если ты это имеешь в виду».

«Не здесь». Она опустила взгляд и коснулась живота. «Но это, должно быть, видно по моему лицу. А почему бы и нет? Я должна была стать его вдовой. Ребёнок должен был родиться с его именем. Но теперь…»

«Зачем ты пришла сюда, Эмилия? Чтобы увидеть место, где он умер?»

Она поморщилась. «Нет. Мне не нравится об этом думать».

«Тогда почему ты здесь? Чего ты от меня хочешь?» Её взгляд на мгновение встретился с моим, затем она перевела взгляд на Минерву, пытаясь выразить свои мысли словами. Я поднял руку. «Неважно. Я и так знаю. Ты хочешь от меня того же, чего хотят все остальные – Помпей, Меция, даже Диана…» Я покачал головой. «Почему я сразу поняла, когда дело касалось тебя, а когда дело касалось моей дочери, меня чуть не ударило молнией, прежде чем я увидела очевидное? И люди считают Гордиана таким умным, способным видеть то, чего не видят другие!»

Эмилия посмотрела на меня с недоумением. Я вздохнул. «Как давно ты знаешь?»

«Насчёт ребёнка? Я знала ещё до того, как мы с мамой уехали из Рима. Я не была уверена, но знала. С тех пор луна то росла, то убывала, то снова росла, и теперь сомнений нет. Я чувствую это внутри себя! Знаю, ещё слишком рано, но, клянусь, иногда я это чувствую».

«Его ребёнок…» — сказала я. Подобно Эмилии, вообразившей, что чувствует в себе новую жизнь, я, казалось, ощутила в саду нечто иное, совершенно иное.

Какая более сильная приманка, чем его нерождённый ребёнок, могла бы побудить лемура убитого вернуться к месту, где он был убит? Я обернулся и вздрогнул, почти уверенный, что увидел тень, двигавшуюся за статуей Минервы. Это была всего лишь игра света.

«Он знал? Ты сказал Нумерию?»

Она кивнула. «В последний раз я видела его... за день до его смерти. Мы встретились в тайном месте». Она опустила глаза. «Мы... потом... Я ему рассказала».

Я боялась, что он рассердится. Но он не рассердился. Он был счастлив. Я никогда не видела его таким счастливым. Он сказал: «Теперь Помпею придётся отказаться от своих планов на меня и позволить нам пожениться. Я расскажу ему сегодня вечером». На следующий день Нумерий должен был снова встретиться со мной, чтобы передать, что сказал Помпей, но он так и не пришёл». Она прикусила губу.

«В тот день все думали, что приедет Цезарь, и Помпей решил покинуть Рим, а мой отец решил отправить маму и меня на виллу, и мы всю ночь лихорадочно собирали вещи, а я совсем не спал...»

.'

Она вздохнула, подняла глаза и пристально посмотрела на лицо Минервы.

На следующее утро мы сидели в нашем фургоне, выстроившись вместе с другими фургонами, чтобы отправиться через Капенские ворота. Пришла подруга матери. Они обсуждали, действительно ли приедет Цезарь и кто на чьей он стороне, а потом – для неё это было просто очередной сплетнёй – женщина сказала: «Ты слышала? Нумерия Помпея вчера убили! Задушили...» Она сказала это так быстро, а потом так быстро переключилась на что-то другое, что я подумала, что мне почудилось. Но я знала, что нет. Я знала, что это правда. Я почувствовала что-то острое в груди, словно зазубренный камень. Кажется, я потеряла сознание. Следующее, что я помню, – это Аппиева дорога. На мгновение мне показалось, что мне приснилось, но я поняла, что это не так. Камень всё ещё торчал у меня из груди. Было больно дышать.

«Кто еще знает о ребенке?»

Я скрывала это от матери так долго, как могла. Она знала, что что-то не так, но думала, что я просто переживаю за отца и расстроена всем происходящим. Но когда мы вернулись в Рим, я не могла скрыть это от неё.

Она не была так зла, как я думал.

«Значит, твой отец не знает?»

Она опустила лицо. «Мама говорит, он никогда не должен узнать».

«Но как это возможно? Даже если Помпей уедет из Италии и заберёт с собой твоего отца, они могут вернуться до того, как ты родишь. А когда у тебя родится ребёнок, кто-то обязательно заговорит; кто-то всегда заговорит. Вряд ли можно ожидать…»

Тогда я замолчал, потому что понял, что она мне сказала.

Сегодня утром, когда я пошёл к ней, я рассказал Меции всё – о Нумерии и обо мне, о ребёнке. Мы плакали вместе. Она говорит, что я не должен от него избавляться. Она говорит, что это всё, что осталось от её маленького мальчика, её сына. Но это не её выбор. И не мой. Мать говорит, что я должен от него избавиться.

У меня пересохло во рту. «Это не твоя мать, а твой отец имеет законное право

власть над тобой и ребенком внутри тебя.

«Если бы отец знал, он мог бы казнить меня! Это было бы законно и правильно, не так ли?»

«Он бы никогда этого не сделал! А что, если он уехал на год, а потом вернется и найдет тебя и ребенка…»

«Он всё ещё может избавиться от ребёнка – выставить его на холме за городом, чтобы он умер от голода или был съеден шакалами. А потом он спрячет меня где-нибудь, как прячут треснувший сосуд в глубине шкафа». Она с трудом сглотнула. «Нет, мама права. Будь отец здесь, он бы потребовал, чтобы я избавилась от ребёнка, пока могу. Может быть, они ещё найдут мне мужа, понимаешь?»

Мать говорит, что в любом случае было бы неправильно приводить в такой мир ребенка без отца...'

Она заплакала.

Я подавил желание утешить её. Я напряг руки и сжал кулаки. Я оглянулся через плечо, и мне показалось, что Минерва смотрит на меня с насмешливой улыбкой. «Эмилия, зачем ты пришла ко мне?»

«Я не знаю... кроме того, что Меция сказала, что ты была последней, кто его видел...»

и что теперь все зависит от тебя».

«Но, Эмилия, я ничем не могу тебе помочь».

«Ты хотя бы можешь узнать, кто его убил – кто убил… моего ребёнка». Она увидела замешательство на моём лице. «Разве ты не понимаешь? Если бы Нумерия не убили, он бы нашёл способ жениться на мне. Я уверена в этом. У меня мог бы быть наш ребёнок! Тогда, даже если бы Нумерия у меня отняли, убили в бою или затеряли в море, я бы родила ребёнка, и он носил бы его имя. Но теперь… теперь ребёнка не будет. Разве ты не понимаешь? Тот, кто убил Нумерия, мог бы с таким же успехом вонзить нож мне в утробу!»

Её горе вылилось в долгий, пронзительный вопль, который разнесся до самого дома. Я услышал грохот и возню, а через несколько ударов сердца трое её телохранителей один за другим ворвались в сад, обнажив мечи. Цикатрикс последовал за ними, яростно ревя и размахивая своим мечом. Шрам на его лице был бледным, как свежее клеймо. Он обошел телохранителей и подбежал ко мне, приняв защитную стойку, вытянув руки и согнув колени для прыжка. Трое вооружённых мужчин приблизились к нам с дикими взглядами.