Были даже экзотические божества. Луций сам завершил отделку довольно изящной статуи Исиды, которую он видел возлежащей на ложе неподалёку. Её присутствие на пиру, вероятно, было обусловлено влиянием египетского жреца Гарнуфиса, занимавшего привилегированное положение при императорском дворе. Исида также пользовалась большой популярностью у горожан, судя по многочисленным подношениям и сувенирам, собранным вокруг неё. Среди цветов и кусочков корицы Луций увидел грубые глиняные фигурки,

изображения еще живых детей, для которых родители просили божественной защиты от чумы.

Исиде не было одиноко на пиру. Рядом Луций увидел статуи Аполлона, Латоны, Дианы, Меркурия, Геркулеса и Нептуна.

Он позвал носильщиков и поспешил дальше.

Улицы становились всё уже по мере того, как он приближался к дому. В дверных проёмах по обе стороны он видел амулеты, прибитые ко многим дверям. Эти амулеты принимали разные формы, в зависимости от того, какой волшебник продал их жильцам. На некоторых дверях было несколько таких амулетов из разных источников. Большинство были сделаны из тонкого, дешёвого металла с выгравированными узорами или буквами, некоторые – более замысловатыми, чем другие. В последнее время на многих дверях Луций замечал круглые жестяные диски, искусно вырезанные по краям, с выгравированными буквами какого-то иностранного алфавита и нарисованной головой Медузы. Предположительно, слова заклинания вместе со сиянием Горгоны должны были предотвратить проникновение чумы. Были ли какие-либо из этих амулетов действенными? У Луция не было оснований так думать, поскольку люди по всей улице, независимо от того, пользовались они амулетами или нет, продолжали болеть и умирать.

Он знал, что диски Горгоны принадлежат некоему чудотворцу (или, что более вероятно, шарлатану) по имени Александр, который недавно приехал в город.

Брат Луция встретил его на Востоке. По словам Кесо, этот человек наживался на солдатах, продавая им амулеты, которые якобы должны были защитить их в бою – амулеты, которые сам Кесо видел на многих телах погибших на поле боя. У Александра была передвижная мастерская, где изготавливались амулеты, отгоняющие всякое зло и исцеляющие любые болезни.

Конечно, они были не бесплатными. Александр, должно быть, неплохо зарабатывал на их продаже, хотя по нему этого никогда не скажешь, поскольку он шатался по городу в изношенных башмаках и рваной одежде, обращаясь с речами к каждому, кто останавливался послушать. «Я смиренный слуга богов»,

он говорил: «Я просто делаю все возможное, чтобы помочь моим смертным собратьям».

Когда носильщики завернули за угол, Луций увидел самого чудотворца. На открытой площадке, окружённой лавками и в тени нескольких высоких деревьев, собралась значительная толпа. Со времён чумы редко можно было увидеть столь многочисленные собрания. Александр был не один, обращаясь к толпе. Другой чудотворец боролся за внимание.

В отличие от Александра, этот человек был одет в разноцветные одежды и высокий головной убор халдейского мага, обученного читать звёзды. Он тоже имел

Амулеты на продажу. Его слуги пробирались сквозь толпу, размахивая маленькими фигурками, изображавшими различных полубогов и смертных, таких как Кастор и Поллукс, которых боги поместили среди звёзд. «Близнецы смотрят с небес и рыдают, видя такие страдания!» — воскликнул маг. «Помести по одной из этих фигурок в каждой комнате своего дома, чтобы они заботились о тебе и каждом из твоих близких! Если у тебя есть рабы, защищай и их».

«Какая чушь!» – закричал Александр. «Ты – халдей, Юлиан. Ты совершенно ничего не смыслишь в талисманах и амулетах. Занимайся чтением по звёздам! Или, ещё лучше, брось и это, раз твои способности явно бесполезны. Неужели твоё понимание небесной механики предсказало чуму? Ты предупреждал людей о том, что должно было произойти? Думаю, нет! Скажи нам, когда закончится чума, если сможешь, а заботу о людях предоставь мне!»

«Ты не понимаешь, о чём говоришь!» — крикнул Юлиан. «Мои чары успешно отразили чуму в трети города, хотя всем известно, что дома, где висят твои амулеты, пострадали сильнее всего».

«Тогда почему вы видите так много моих амулетов Медузы по всему городу?»

«Потому что, дурак, в этих домах не осталось никого живого, кто мог бы их снести!»

Некоторые в толпе рассмеялись, но лишь немногие. Публичный смех стал редкостью в Риме.

По мере того, как все больше и больше людей собиралось посмотреть на них, два чудотворца осыпали друг друга все более злобными и возмутительными оскорблениями.

«Да ведь они всего лишь актеры», — пробормотал себе под нос Люций.

«Посмотрите на этих двоих, все раздулись от внимания публики». Что-то в этой ситуации было не так. Неужели они и правда были актёрами, работающими по сценарию? Или они сговаривались друг с другом и только делали вид, что спорят?

Луций знал лишь один амулет, демонстрирующий хоть какую-то силу против чумы, – амулет, переданный ему предками. Сквозь тунику он сжимал золотой фасцинум, спрятанный в расщелине груди, надёжно прикреплённый к ожерелью. Он молча возблагодарил бога Фасцина…

а затем отдернул руку, опасаясь, что какая-то злая сила может почувствовать его мысли и наслать чуму на его семью, намеренно пытаясь разрушить защиту фасцинума.

Где Гален, когда он так нужен? – подумал он. Все остальные врачи были бессильны вылечить или остановить чуму, но если кто-то и мог это сделать, так это Гален, который, кстати, мог прибыть в Рим со дня на день. Последнее письмо врача из Пергама принесло известие о том, что два императора вызвали его обратно в Рим, но не для того, чтобы он заботился о императорском дворе, а чтобы сопровождать Вера и его легионы на север, где германские варвары сеяли беспокойства вдоль границы. Надвигалась новая война, и римским легионам, уже страдавшим от чумы, требовались самые лучшие врачи. Гален должен был быть польщен этим вызовом, подумал Луций, но в письме он выразил лишь смятение. Каковы бы ни были его собственные желания, после поспешного отъезда из Рима Гален не осмелился проигнорировать прямой вызов императоров.

«Вперед, вперед!» — кричал Луций своим носильщикам, но по мере того, как они пробирались сквозь толпу зрителей, толпа становилась все гуще, и их продвижение замедлялось.

Не успели они пройти мимо ссорящихся чудотворцев, как наткнулись на другую толпу, собравшуюся посмотреть на что-то на смоковнице.

Дерево было в полном цвету, так что едва можно было разглядеть хотя бы одну ветвь, лишь зелёный купол. С самых верхушек дерева из мерцающей зелёной листвы показалась человеческая голова. Тела не было видно, только голова, но это было не самое странное: лицо и лысина были ярко-красного оттенка. Среди всего этого багрянца большие, немигающие глаза были поразительно белыми. Люди с благоговением смотрели на голову. Подойдя ближе, Луций понял, что голова говорит.

«Это конец!» – воскликнула голова глубоким, звучным голосом, говоря с таким странным акцентом, что это могло бы показаться комичным, если бы слова не были столь ужасающими. «Боги не просто отвернулись от нас – они обратились против нас! Чума будет становиться все сильнее и сильнее, пока каждый смертный в Риме не станет слишком слаб, чтобы стоять, и что тогда станет с теми немногими выжившими? Хочешь узнать больше? Конец был предсказан оракулом, что обитает на самой отдаленной горе за самым отдаленным морем, когда-либо плававшим смертными людьми. Я плавал по этому морю! Я взбирался на эту гору! Я слышал, как говорит оракул, и записал каждое слово – поэму из девятисот девяноста девяти строк – хотя в то время я с трудом мог понять, что она означает.

Я путешествовал много лет, чтобы вернуться в Рим, и как только я прибыл, слова оракула начали сбываться. Но… есть один маленький лучик надежды, один слабый луч, освещающий тёмные врата грядущих дней. Хочешь узнать больше? Мне говорить? Мне прочесть пророчество оракула?

Заворожённая толпа в один голос закричала: «Да! Говори!»

«Человек в жёлтой шапке ходит среди вас с бронзовой чашей для сбора подаяний. Когда чаша наполнится, я снова заговорю. Бросайте монеты в чашу! Создавайте музыку серебра о бронзу. Я жажду говорить, рассказать вам всё, что знаю. Подавайте милостыню! Подавайте милостыню!»

Со своего высокого места на носилках Люций оглядел толпу и заметил среди них жёлтую шапку. Он услышал звон монет, брошенных в чашу.

«Ну вот, ещё один способ отнять у дураков деньги!» — пробормотал он себе под нос, хотя ему и самому было любопытно, что он скажет дальше. Затем возникло какое-то волнение, толпа зашевелилась, раздались громкие крики тревоги. Группа вооружённых преторианцев прорвалась сквозь толпу, направляясь к фиговому дереву.

«Вон оттуда!» — крикнул дежурный офицер. «Слезай с дерева, негодяй!»

Глаза широко раскрылись — вспышка белого, окруженная красным лицом.

И тут же вся голова скрылась в кроне фиговых листьев. Раздались звуки ломающихся ветвей и протестующие крики, а затем мужчину силой стащили с дерева. Преторианцы схватили его за руки. Луций увидел, что мужчина был одет в тёмную мантию с длинными рукавами.

Его руки были каким-то образом затемнены. Намерение было очевидным: скрыть тело, пока голова словно парила над листьями – простой, но удивительно эффектный приём. Даже Люций, наблюдая за ним, ощутил дрожь чего-то сверхъестественного. Глубокий голос мужчины тоже произвёл на него волшебное действие, но теперь он пищал, как мышь, умоляя стражников отпустить его.

«Эй, там!» — крикнул Люциус. «Офицер, дежурный! Что он натворил?»

Преторианец поднял взгляд, готовый отдать приказ, но тут увидел тогу Луция. «Добрый день, сенатор. Мы арестовываем этого иностранца и его соотечественника за сбор милостыни обманным путём. Они ничем не лучше воров».

Они разыгрывают этот спектакль по всему городу. На этот раз мы поймали их на месте преступления.

«Но если они всего лишь актеры, а это шоу, в чем же преступление?»

«Сенатор, вы, конечно же, знаете, что любые выступления должны быть предварительно одобрены мировыми судьями. И эти ребята — не обычные уличные мимы. Разве вы их не слышали? Они богохульствуют, как и…

Императоры делают всё возможное, чтобы умилостивить богов. Это подстрекательство к мятежу.

Когда префект города будет слушать его дело, этому негодяю повезет, если он сохранит голову на плечах, независимо от того, окрашена она в красный цвет или нет».

«А, ну, тогда… да, понятно», — сказал Луций. «Но если он не римский гражданин, ему вряд ли будет дарована милость обезглавливания. Скорее всего, его распнут».

Мужчина — уличный мим, актер или кто-то еще — услышал их и начал кричать от ужаса.

Преторианцы занялись своими делами, толпа рассеялась, и носильщики смогли снова двинуться вперед.

«В какое печальное и грязное место превратился Рим», — подумал Луций, полный запуганных людей и обманщиков, наживающихся на их страхе. Изменит ли что-нибудь пир, устроенный в честь богов? Никто не сомневался, что Марк делает всё возможное для спасения города и его жителей. Луций схватил фасцинум и прошептал молитву, прося богов помочь Марку и сжалиться над Римом.

Внезапно повинуясь импульсу, Луций отдал носильщикам новые распоряжения. Многие из них громко застонали, услышав этот приказ, ведь они были совсем рядом с его домом, но теперь им предстояло сделать крюк. Никогда не стоит вступать в конфликт с домашними рабами, особенно учитывая, что чума сделала поиск надёжных слуг ещё сложнее, но Луций понял, что эта поездка оправдана, как только её цель стала ясна.

Он остановил людей и сошел с носилок, поскольку единственный способ увидеть большую арку Марка и Вера – это идти пешком, медленно обойдя ее по кругу. Арка была завершена как раз к триумфу. На ее фасаде красовалось множество скульптурных рельефов, изображающих как победы Вера на поле боя, так и щедрость и мир Рима под уверенной рукой Марка, но, безусловно, самой прекрасной и впечатляющей частью памятника были две позолоченные конные статуи на вершине арки. Отец Луция мог бы создать и более великие произведения искусства – например, многочисленные изображения Антиноя или фантастическую квадригу на мавзолее Адриана, – но, будучи единственным руководителем мастерской, он создал эти шедевры. Его Марк, восседавший на коне так спокойно и в то же время властно, был почти столь же величествен, как Адриан на своей колеснице, а его Вер, также восседавший на боевом коне, был почти столь же красив, как Антиной. Вид этих двух статуй, сияющих золотом в лучах заходящего солнца, дал ему мгновение передышки, краткое, но яркое воспоминание о порядке и красоте, существовавших в

Рим существовал совсем недавно, и он, возможно, снова появится, особенно с двумя такими прекрасными императорами, способными вывести его из тьмы.

Когда Луций наконец вернулся домой, он заказал носильщикам порцию вина, чем вызвал ликование, которое было громче прежних стонов. Он прошёл через дом в сад.

Пинария подняла взгляд от шитья. Увы, его дочь всё ещё не была замужем, и вряд ли скоро выйдет, учитывая нехватку женихов, вызванную чумой. Молодой Гай оторвался от настольной игры, в которую играл с дядей Кесо, и улыбнулся отцу. Кесо тоже поднял взгляд, но не улыбнулся. С нахмуренным лбом и серьёзным выражением лица он выглядел очень старым для двадцатисемилетнего юноши! За все месяцы, что он провёл после войны с Вером на Востоке, Кесо ни разу не улыбнулся. И говорил он мало. Кесо в основном предавался мрачным раздумьям. Судя по его немногочисленным замечаниям, военный опыт не пошёл Кесо на пользу.

Он лишь туманно упоминал о вещах, которые видел, и местах, где побывал, никогда не вдаваясь в подробности.

По крайней мере, глупая настольная игра, в которую он играл с Гаем — какая-то ерунда с бросанием кубиков и необходимостью избежать челюстей нильского крокодила, спасая при этом похищенную принцессу, — похоже, немного отвлекала Кэсо.

В саду не было жены Луция, которая умерла не от чумы, а внезапно и без особых страданий за несколько месяцев до её прихода. Каким же необычным и ни с чем не сравнимым казалось горе Луция в дни после смерти Паулины, пока не начали умирать многие другие. Как же он всё ещё скучал по ней каждый раз, когда ступал в этот сад! Как же он всё ещё скучал по отцу, который тоже умер естественной смертью задолго до чумы.