Полные, как на парфянских статуях. Некоторые называли это «варварским», но на Вере этот разрез смотрелся весьма выигрышно.

Как и стиль его бороды, склонность Вера к роскошной жизни была еще одной чертой, которую он приобрел во время своего пребывания в Азии и на пограничных землях Парфии.

В юности он всегда находился в тени Антонина Пия и Марка Аврелия, разделяя с последним наставников и заслуживая от них почти столько же похвал за свой интеллект, сколько до него Марк. Молодой Вер никогда не отличался такой же степенностью, как Марк, но и не отличался особой расточительностью или излишествами. Время, проведенное в экзотических городах Азии, обострило его тягу к роскоши, а успехи на поле боя дали ему право не стесняться её.

Маркус не одобрял этого, но не высказывал этого публично. Некоторое время он даже посещал некоторые вечеринки Веруса или, по крайней мере, присутствовал в доме во время их проведения. Сам он ел мало и пил ещё меньше, не участвовал в разврате, а вместо этого занимался перепиской и чтением, пока мимо пробегали полуголые танцовщицы, за которыми следовали подвыпившие сенаторы. Когда его попытки повести за собой или хотя бы смягчить ситуацию личным примером потерпели неудачу, Маркус перестал приезжать на виллу, но ни разу не сказал ни слова против своего младшего партнёра.

Какими бы ни были его дурные привычки, Веруса невозможно было не любить. Каким же он был обаятельным, особенно в нынешнем растрепанном виде: улыбался Люциусу и тянулся, чтобы провести рукой по спутанным кудрям, отчего вокруг его красивого лица засиял ореол золотой пыли. В Верусе было что-то совершенно прямое и открытое. Маркус, возможно, был безупречно честен, но в его манерах всегда чувствовалась какая-то сдержанность. Его лицо и настроение часто было трудно прочесть. Но не Верус, в котором, казалось, не было ничего скрытого, никакого обмана, никаких скрытых мотивов.

«Вы покидаете нас, сенатор Пинарий?» — спросил Вер, зевая.

«Боюсь, что так, господин. Ваше гостеприимство меня изрядно утомило».

«Ты говоришь как старик, как Марк!» Верус рассмеялся и добродушно хлопнул Люция по плечу.

«Вряд ли, доминус. Если вспомнить, что я вытворял вчера вечером…»

«Это был трепет, сенатор? Знаете, есть только одно лекарство от потери самообладания – очертя голову ринуться в следующую битву. Пойдёмте со мной в бани в восточном крыле. Мы окунёмся в горячую воду, потом в холодную, а потом съедим лепёшки с мёдом, чтобы подкрепиться перед…

Я запланировал на вторую половину дня небольшую вечеринку. Там будут очень талантливый певец из Пергама и пара танцоров – брат и сестра, близнецы, которых я нашёл в Антиохии. После этого я договорился с несколькими довольно крепкими гладиаторами, которые сразятся со знаменитым греческим атлетом, жилистым коротышкой, который уверяет меня, что сможет уложить их всех одного за другим. Они будут бороться голыми, как греки в Олимпии – если вам нравится такое?

«Всё это очень… заманчиво», – сказал Луций, и, честно говоря, ему хотелось остаться, но не из-за предлагаемых развлечений. В этот момент ему очень хотелось остаться наедине с Вером, лепящим его. Какой-то трюк утреннего солнца заставил Вера светиться, словно изнутри. Какой мрамор мог передать это сияние? Луций не раз лепил Вера, и хотя сам объект был доволен, результат его ни разу не удовлетворил. Сможет ли Луций когда-нибудь запечатлеть в мраморе или бронзе неповторимую красоту этого мужчины – ту, которую он видел прямо сейчас, – как его отец запечатлел божественного супруга Адриана, Антиноя?

Затем Люций моргнул, и лёгкое облако закрыло солнце, и момент ясности миновал. «Да, заманчиво, господин. Но мне действительно нужно вернуться к семье. Я не хочу быть неблагодарным…»

«Сенатор, ни слова больше. Ваши дети — как вам повезло, что они у вас есть!

Особенно… в наши дни. Нужно беречь их при каждой возможности.

«Кто теперь похож на Маркуса?»

Верус рассмеялся. «Ну, у нас с Маркусом было одинаковое воспитание. Я, наверное, смог бы неплохо ему подражать, если бы захотел». Он улыбнулся при этой мысли. «Но я совершенно искренен. Ну, идите. Убирайтесь!»

Его рабы были во внешнем дворе, где он их оставил, вместе с носилками на шестах. Луций вошёл, и все четверо послушно подняли это сооружение на плечи. Он приготовился к предстоящим неприятностям.

Почти сразу же, как только они покинули виллу, появились признаки чумы. Среди погребальных стел, выстроившихся вдоль дороги за пределами старых, разрушающихся городских стен, проходило несколько захоронений. Пара похорон была обычным явлением в любой день, но в это утро их было больше, чем он мог сосчитать, некоторые проходили далеко от дороги, а

другие — совсем рядом, так что вопли и причитания скорбящих резали ему уши.

Поднявшись в кресле, он мог видеть довольно далеко, и в стороне он увидел нечто совершенно шокирующее. Группа грубого вида мужчин, по-видимому, взломала нечто, похожее на большой семейный памятник, и извлекала из ниш одну урну за другой, а затем…

Невероятно! – открытие урн и высыпание пепла. С какой целью? Как только вопрос пришёл ему в голову, тут же пришёл и ответ: они освобождали место для недавно умерших, которых иначе некуда было бы положить, настолько быстро умирало так много людей. Возможно, все члены семей тех, кто был в осквернённом памятнике, уже были мертвы, так что возражать было некому – но нет, прямо на его глазах появилась ещё одна группа мужчин с дубинками и ножами и напала на осквернителей, которые использовали урны в своих руках как метательные снаряды. Одна, сделанная из керамики, ударилась о стоящий рядом каменный памятник и взорвалась, оставив облако пепла. Сцена казалась настолько нереальной, что почти комичной.

Луций вспомнил «войну актёров» и всех тех бойких молодых людей, которых Вер привёз в Рим. Эта мерзость преследовала Вера и с Востока – её можно было бы назвать войной за человеческие останки, поскольку места для погребения стали настолько переполнены, что люди начали драться за них. Римляне предпочитали кремировать своих покойников, но топлива для множества костров стало мало, как и живых людей, чтобы рубить деревья и поддерживать огонь. Даже подходящих урн для праха не хватало, так что бедняки были вынуждены пользоваться своими горшками для мочи! Вместо того чтобы кремировать их, многие теперь хоронили своих покойников, как это делали христиане, не из веры в то, что тела когда-нибудь вернутся к жизни, как они в своём безумии воображали, а просто чтобы избавиться от трупов и чумы, которая их поразила. Луций даже слышал о расхитителях могил, которые выкапывали свежепогребённых, чтобы положить в ту же яму новые тела. Война трупов! Таковы были ужасы, в которые чума повергла величайший город мира.

Оказавшись в самом городе, Луций должен был увидеть улицы, заполненные людьми, и услышать шум городской жизни, но всё было неестественно тихо. Двери и окна были закрыты. Балконы верхних этажей были безлюдны. Слабый звук плача то нарастал, то затихал, приглушённый за закрытыми дверями.

Даже в храмах было тихо, лишь несколько человек входили и выходили по мраморным ступеням. Какое-то время все храмы Рима были необычайно многолюдны. Потрясённые и напуганные внезапной смертью, обрушившейся на них,

Люди взывали ко всем богам, которых только могли вспомнить, моля о прекращении страданий. Боги не услышали их, ибо смерть лишь ускорилась.

Когда его носилки проезжали мимо зданий, где размещалась императорская конная гвардия, он испытал ещё один шок. Сначала его ноздри ударил слишком знакомый запах трупов. Затем он увидел, что мощёная площадь, где всадники часто выставляли напоказ своих коней и отрабатывали экстравагантные манёвры на радость зрителям, была полностью перекопана. Каменная мостовая исчезла, а на её месте образовалась огромная яма, глубиной, наверное, три метра, где происходило массовое захоронение.

Луций приказал своим носильщикам остановиться, чтобы он мог полюбоваться ужасающим зрелищем.

Большинство всадников приехали издалека и не имели родственников в Риме, которые могли бы их оплакивать или похоронить, поэтому их хоронили здесь, всех вместе и одновременно. Неужели все они умерли за одну ночь? Ужасную работу выполняли самые низшие из конюхов – рабы, которые, судя по их грязным туникам, обычно разгребали конский навоз. По земляному насыпи в яму они сносили один труп за другим, все безымянные в льняных саванах, и укладывали их рядом друг с другом. Затем рабы наложили на тела толстый слой гипса. Луций слышал, что некоторые врачи считали, что гипс может сдерживать заразу. По крайней мере, он помогал сдерживать зловоние.

Человек, управлявший рабами, позволил им немного отдохнуть, пока штукатурка ненадолго подсыхала. По расположенным неподалёку кучам завёрнутых в льняные ткани трупов, оставшихся непогребёнными, было ясно, что произойдёт дальше…

В яму укладывали еще один слой тел и покрывали штукатуркой, затем еще один слой, и еще один, пока все тела не были заштукатурены и яму можно было засыпать землей.

Будет ли яма засыпана, как будто ничего не произошло? Неужели не будет памятника погибшим кавалеристам? Неумолимое нашествие чумы лишило живых возможности чтить память павших.

В начале чумы, когда безвременная смерть была ещё в диковинку, всё было иначе. Памятники и мемориалы, конечно, множились не только за пределами города, но и внутри него, поскольку каждая семья, достаточно богатая для этого, обращалась к императорам с просьбой разрешить установить статую в каком-нибудь общественном месте в честь любимого и скорбящего сенатора, магистрата или знаменитого философа, скончавшегося в расцвете сил. Предоставив эту привилегию первым пожелавшим, Марк не видел разумного способа отказать тем,

Кто-то последовал за ними, и в конце концов каждое свободное место, достаточное для постамента, заняла статуя. Война статуй, подумал Люций, все они борются за внимание!

Какое-то время Луций получал больше заказов, чем мог выполнить, поскольку его студия выпускала одну статую за другой – так много и так быстро, что у него часто заканчивался мрамор. В конце концов, мрамор стал таким же дефицитным, как золото, поскольку каменоломни по всей империи одна за другой поражала чума. Обычно низших рабов в каменоломнях легко заменить, но когда они умирали сотнями и тысячами, даже каменоломни опустели.

Когда Луций теперь проходил по городу, он отводил взгляд от статуй, появившихся по всему Риму в начале чумы, или, по крайней мере, от тех, за которые он отвечал. В нарастающей спешке и при таком количестве денег он позволил себе упасть. Одна статуя сенатора была просто скопирована с предыдущей – та же поза, руки, жесты – лишь черты лица были немного различимы, словно его скульпторы работали с восковыми масками умерших. Некоторые работы были ужасны. Луций просто выполнял требования своих клиентов, пытался убедить себя, исполняя общественный долг, – но понимал, что на самом деле им овладела жадность и извращенное удовлетворение от того, что он так востребован, несмотря на то, что причиной была чума.

Остановились не только каменоломни. По всей Италии, во всех сферах деятельности, наблюдался внезапный и серьёзный упадок рабочей силы. Без рабов, способных собирать урожай, он сгнил на полях. Без рабов, способных погрузить корабли, грузы застряли на причалах. Торговля замедлилась до минимума, и теперь доносились слухи о голоде, который всё ближе подступал к Риму.

Пока Луций смотрел на яму с облепленными трупами, в его голове эхом звучали слова Марка: «Подумай обо всех смертных, населявших землю до нас, поколение за поколением, на протяжении бесчисленных веков. Все они мертвы, все обратились в прах – их так много, что невольно задаёшься вопросом, как земля может вместить их всех».

Луций крикнул своим носильщикам: «В путь! Скорее!»

Едва он выбрался из зловония ямы, как увидел перед собой неземное зрелище.

В последние дни оставшиеся мастера в его мастерской трудились день и ночь, чтобы выполнить заказ, поступивший непосредственно от Маркуса, который

Он указал, что множество статуй должны быть изготовлены не из мрамора (что хорошо, поскольку мрамора не было), а из старинной терракоты, которая была гораздо легче и её было легче перемещать. Эти статуи должны были представлять множество разных богов и богинь, каждая из которых была сделана в человеческий рост и изображена полулежащей на одном локте, словно восседающей на обеденном ложе. Для Марка Луций настоял на высочайших стандартах, несмотря на спешку, и сам руководил большей частью производства, даже частично покрасив. В конце концов, он был весьма горд этими статуями. Правильно раскрашенная терракота могла сойти за мрамор, если только по ней не постучать пальцем. Его переполненная мастерская стала напоминать домашнюю вечеринку, битком набитую гостями.

Теперь он увидел, как использовались статуи. Ночью десятки обеденных кушеток были вынесены на улицу и расставлены, словно для большого пира. Эти кушетки были настолько изящны, что могли быть взяты только из императорского дворца, и почти наверняка из хранилища, поскольку Луций никогда не видел, чтобы Марк пользовался столь изысканной мебелью. На этих изысканно резных и обитых кушетках были установлены полулежачие статуи богов, так что создавалось впечатление, будто сами боги собрались на пир.

Перед каждым божеством были расставлены круглые столы, доверху наполненные подношениями.

не грубая пища смертных, а драгоценные благовония, цветы и другие ароматические вещества, ибо всем известно, что боги живут за счет неосязаемых вещей: сладких запахов, дыма и похвал смертных.

Луций приказал носильщикам остановиться. Он никогда не видел ничего подобного.

Как и никто другой. Не сумев положить конец чуме обычными молитвами к богам, Марк, будучи Великим Понтификом, искал в государственных архивах древние очистительные обряды и обнаружил этот, согласно которому статуи всех богов должны были быть установлены на видных местах по всему городу, превращая весь Рим в пиршественный зал для бессмертных. Жрецы пели бы гимны, люди собирались бы и молились, и, несомненно, сытые боги проявили бы свою благосклонность.