Луций рассмеялся: «Ха! Меня там не будет! Никогда не встречал такого тщеславного человека, но наш Гален, конечно, робок. Я всё равно считаю его своего рода гением».

Ну что ж, посмотрим, что он скажет сам».

Луций наконец заметил хмурое лицо жены и отведенный взгляд дочери. Он молча продолжил читать:

Сенатору Луцию Пинарию из Рима от вашего верного врача и, надеюсь, ваш друг, Гален из Пергама — привет от Антиохия! (Я здесь не обосновался, а просто в пути.) В пути куда? – подумал Луций. – Почему Гален был так осторожен?

Возможно, он все еще опасался звонка от императора, который мог обоснованно предположить, что Луций знает местонахождение врача, и поэтому Гален был

держали его в неведении. Пришло ли письмо действительно из Антиохии? Кто знает?

Луций продолжил читать:

Как мой друг и как человек, который ценит истину и разум, я умоляю вас ты: не позволяй никому распространять обо мне ложные сплетни или клеветать на меня, говоря, что я ушёл, потому что убил пациента, или что-то в этом роде. Даже Хуже будет, если распространится слух, что меня вызвали во дворец и стал свидетелем смерти сына императора — или даже стал ее причиной!

Тем более, что все наоборот, и я был единственным врачом Кто мог бы спасти беднягу? Поэтому прошу вас не разглашать подробности. этого эпизода другим, которые полны зависти и хотели бы злонамеренно искажают правду.

Луций улыбнулся. Наконец-то он получил прямой ответ на свой вопрос. Гален , по крайней мере, оглядываясь назад, верил , что мог бы сделать то, что не смогли другие: спасти Тита. Как и любой другой врач, которого знал Луций, Гален был полон бравады, особенно на безопасном расстоянии. И вот он здесь, переиначивает историю своего злополучного визита во дворец, чтобы возвысить собственное самолюбие, — даже прося Луция сохранить всё это в тайне.

Луций отложил письмо с лёгким отвращением. Но потом он взглянул на свою дочь, сидящую на солнце и усердно шьющую, – вернувшуюся к своему обычному, прекрасному, спокойному, милому виду, – и понял, как он благодарен Галену и всегда будет благодарен.

Луций скучал по этому парню. Возможно, когда-нибудь Гален осмелится вернуться в Рим, и тогда Луций будет рад его видеть.

OceanofPDF.com

168 г. н.э.

Луций спал и видел сон.

Во сне ему снова приснился день совместного триумфа двух императоров, первого триумфа, отпразднованного в Риме почти за пятьдесят лет, и первого при жизни почти всех присутствующих. Самому Луцию было сорок семь. За всё это время, до парфянского похода Вера, не было ни войн, ни великих завоеваний, ни решающих побед, ни триумфов, достойных празднования.

Как же прекрасен был этот день! Будучи сенатором, Луций сам участвовал в грандиозном шествии. Впереди шествовало множество пленников в цепях, символизировавших покорённые и побеждённые в войне варварские народы, а также раскрашенные плакаты с изображениями захваченных городов и повозки, полные добычи, нагруженные золотом и драгоценностями.

После сенаторов прибыли два императора, ехавшие в колеснице, настолько вместительной, что в ней хватило места для всех детей Марка, не только для Коммода, но и для девочек. Все они столпились вокруг отца, улыбаясь и махая руками множеству ликующих доброжелателей в огромной толпе, собравшейся вдоль Священной дороги.

Последовали пиршества и празднества, включая гладиаторские бои в амфитеатре Флавиев. По указу Марка Аврелия, ценившего искусную демонстрацию оружия, но не неизбежность смерти в качестве результата, ни один из них не должен был закончиться смертельным исходом. Во время акробатических представлений на арене юноша упал с каната и сломал себе шею. Некоторые в толпе были удивлены, но другие были в ужасе, включая Марка Аврелия, который постановил, что отныне под всеми такими канатами должны быть установлены сетки, чтобы предотвратить будущие жертвы. Эти нововведения Марка не получили всеобщего одобрения. Луций подслушал ворчание одного горлопана в уборной: «Какой смысл в гладиаторских играх, если никто не умрет в конце? И кому захочется смотреть, как какой-то дурак прыгает по канату, если нет никакой возможности убить себя?»

Игры на арене к концу были полны крови и крови, хотя в основном жертвами были не люди. Множество экзотических животных из приграничных районов Парфии, включая верблюдов и диких собак, преследовались и охотились всадники. В кульминационный момент этих звериных зрелищ на арену выпустили сразу сотню львов, что вызвало восторженный рев толпы. Чтобы доказать, что львы были людоедами,

Под угрозой применения мечей множество осуждённых преступников были выведены на арену, что привело к предсказуемому результату. Но как только львы, насытившись, устраивались поудобнее, лучники с галереи в центре арены обрушили на них град стрел. Несколько случайных стрел попали в толпу, но никто серьёзно не пострадал. Чего нельзя было сказать о львах: все они были казнены.

Снова справляя нужду в отхожем месте, Люций случайно услышал того же ворчуна, который теперь, казалось, успокоился. «Ну что ж», — проревел мужчина,

«Ни одного мёртвого гладиатора и только один мёртвый акробат, но, клянусь Гераклом, сколько мёртвых львов! Даже сам Геракл своей могучей палицей не смог бы убить столько!»

Затем последовали новые празднества, включавшие постановку серьезных трагедий, за которыми следовали нелепые комедии, одна из которых, поставленная неким Маруллом, вызвала небольшой скандал, осмелившись высмеять двух императоров.

Комедия, по-видимому, была о первых двух царях Рима, разбойнике-воине Ромуле, за которым последовал благочестивый царь-жрец Нума. Первый изображён как развязный денди, а второй — как чопорный, угрюмый зануда.

— но каждый зритель знал, что эти два актёра играют Вера и Марка Аврелия, которые оба присутствовали в зале. Если кто-то из них и обиделся, то виду не подал. Более того, остроумие и откровенная абсурдность пьесы, казалось, вызвали у Марка неудержимый смех. Луций никогда не видел, чтобы его друг детства так смеялся.

Последовали бесконечные пиры и оргии, многие из которых проходили на роскошной новой вилле Вера на Виа Клодия, недалеко от города, где вечеринки, казалось, не прекращались никогда. И какими же развратными были эти вечеринки, где гостям предлагались все мыслимые виды плотских удовольствий…

Луций Пинарий открыл глаза, внезапно проснувшись. На мгновение он потерял ориентацию и растерянность, не зная, что происходит вокруг. Его охватил ужас. Это была определённо не его кровать: его окружали незнакомые подушки и покрывала, расшитые мерцающими серебряными и золотыми нитями со странными, варварскими узорами, изображавшими грифонов, драконов и других неземных существ. И тут Луций вспомнил историю, связанную с подушками, которые были взяты из захваченного поместья парфянского вельможи, вместе с множеством других изысканных и экзотических предметов мебели, украшавших просторную новую виллу, где теперь жил император Вер…

Голова у него раскалывалась. Это было из-за вина, выпитого накануне вечером. Но почему его охватило такое дурное предчувствие?

Луций услышал девичье хихиканье и мальчишеский смех и вспомнил, кто ещё с ним в постели – хорошенькая молодая актриса из Александрии и ещё более симпатичный молодой актёр, которые оказались такими приятными собеседниками во время вчерашнего ужина. Луций давно положил глаз на них двоих, потому что они постоянно присутствовали на званых обедах Вера, самые красивые из всех молодых красавиц, неизменно собиравшихся, чтобы развлекать избранных гостей императора: сенаторов, поэтов, богатых купцов и других важных персон, таких как Луций Пинарий. Вчера вечером он наконец-то сделал предложение этой парочке, и они были очень любезны, смеялись над его шутками, следили за тем, чтобы его кубок всегда был полон вина, робко придвигались поближе, по очереди, небрежно прикасаясь к его рукам и ногам, а затем и более интимно, и охотно позволяли ему прикасаться к ним в ответ. По двое, по трое, по четверо гости и их спутники удалялись в более уединенные покои, и Луций был в восторге, когда юноша и девушка взяли его за руки и повели в тускло освещенную комнату, где кровать была усыпана блестящими подушками парфянского узора.

Луций глубоко вздохнул. Он находился на вилле императора Вера на Клодиевой дороге, в мягкой, тёплой постели, и мальчик с девочкой были рядом.

Почему же, окруженный такими роскошными удобствами, он чувствовал себя таким угнетенным, таким мрачным, таким тревожным?

И затем, резким толчком, холодная реальность вернула его в чувство.

Как ни старались забыть о том, что происходит в мире, окунувшись с головой в пьянство и разврат, наутро реальность все еще была здесь, глядя прямо в лицо, словно немигающий василиск…

Чума!

Как только триумф и сопутствующие ему празднества закончились, начались празднества. Примерно в это же время началась чума, или, по крайней мере, когда большинство людей начали это осознавать. Болезнь началась быстро: лихорадка, диарея, жжение в горле. Всё это можно было принять за симптомы какой-то другой болезни, но когда на девятый день появлялись пустулы – если жертва доживала до этого времени – не оставалось никаких сомнений, что виновата именно чума.

Еще до триумфа императорские врачи заметили внезапный и резкий рост числа смертей по всему городу, но императоры предупредили их, чтобы они не шумели, дабы триумф не был испорчен необоснованной паникой.

Народ Рима заслужил безмерную радость от празднования победы над парфянской угрозой.

Как и большинство людей, Луций впервые узнал о чуме из слухов, из истории, услышанной на Форуме и обсуждавшейся затем за обедом, а затем ставшей ужасно реальной из-за известия о внезапной смерти знакомого или друга.

Затем пришли новости о новых смертях, по всему городу, по всей улице, по всей комнате — действительно, первой такой смертью, свидетелем которой стал Люциус, была смерть мальчика-слуги в столовой его семьи.

Мальчик внезапно споткнулся, и поднос, полный драгоценного серебра, покатился по мраморному полу. Луций был в ярости – ему было стыдно вспоминать, как он обругал молодого раба, а затем встал с обеденного ложа и схватил с пола длинную серебряную ложку, намереваясь как следует отлупить ею мальчика. Но едва он схватил мальчика за плечо и развернул его лицом кверху, как тот ахнул и отскочил назад, потому что глаза мальчика закатились, губы покрылись пеной, и он начал биться в конвульсиях.

Это был первый вечер, когда он посетил одну из вечеринок Веруса. Его приглашали и раньше, но он ни разу не пришёл из преданности Маркусу, который не одобрял роскошных развлечений своего младшего партнёра. С той первой ночи вечеринки не прекращались. Как и смерти. По мере того, как росло число погибших, вечеринки становились всё более развратными, а празднества — всё более отчаянными…

Как и тысячу раз до этого, Луций отбросил все мысли о чуме и сосредоточился на настоящем. Стоики, подобные Марку, давно рекомендовали такую практику – полностью и исключительно сосредоточиться на настоящем моменте, и если этот момент не содержит физических страданий, то быть довольным. Почему бы Луцию не быть счастливым, разделяя такое прекрасное ложе с двумя такими прекрасными смертными? Юноша был актёром, по крайней мере, так говорили. Луций никогда не видел его на сцене. Девушка тоже была своего рода актрисой – уличной мимовой из Александрии. Наряду со всей прочей добычей Вер привёз бесчисленное количество актёров, мимов, жонглёров, акробатов, флейтистов, арфистов и всех прочих артистов.

— так много, что некоторые шутники утверждали, что Вер вообще никогда не воевал с парфянами, а отправился на восток, чтобы вести войну против актеров, чтобы привести к каждому из них

их обратно в Рим в плену. Марк отпустил одну из своих редких шуток по этому поводу, сказав, что историки, вероятно, назовут кампанию Вера «Войной актёров».

Судя по шлепкам, борьбе и хрюканью, актёры в постели с Луцием, похоже, участвовали в каком-то поединке. Сначала она оказалась сверху, а потом он. Какие же у них обоих были красивые попки! К сожалению, эти двое были гораздо больше заинтересованы в том, чтобы угодить друг другу, чем ему, что быстро стало очевидно прошлой ночью. Они могли бы хотя бы вести себя так, будто он что-то значит, что, будучи актёрами, если не шлюхами, они должны были делать. Луций доложит об их неудовлетворительном поведении их господину, который, по крайней мере, устроит им взбучку, хотя мягкосердечный Верус, скорее всего, встанет на их сторону. Прошлой ночью Луций с удовольствием наблюдал за этим занятием и сам наслаждался им, пока опьянение и пресыщение наконец не привели его в объятия Сомнуса, в чьих объятиях можно было найти несколько часов передышки от неумолимых ужасов бодрствования.

Неужели эти двое никогда не устанут, не перестанут потеть и хрюкать? Внезапно Люциус от них устал. «Вон! Вон, вы двое! Если вам так хочется продолжать блудить, то идите и делайте это на дороге, как парочка собак!»

Когда они убежали, голые, визжа и хихикая, как дети, уворачиваясь от подушек, которые он бросал им вслед, Люциус тяжело вздохнул.

Какие красивые, красивые попки!

Луций оделся сам. У него не было раба, который мог бы его одеть; раб, который это делал, умер несколько дней назад, а на рынке не нашлось рабов, способных его заменить. Поверх свободного платья, удобного для отдыха, он умудрился накинуть, завернуть, сложить и подвернуть тогу, создав жалкое подобие сенаторской респектабельности.

Выходя, пересекая небольшой сад под открытым небом, он столкнулся со своим хозяином, выглядевшим таким же затуманенным, как и он сам, и едва ли прилично одетым в синюю шелковую тунику, которая сползла с его широких плеч, образовав нечто вроде набедренной повязки на бедрах. Затуманенный взгляд – да, но какой красивый!

Даже самый красивый раб или самый мускулистый гладиатор исчезали из виду, когда Вер входил в комнату. Луч солнца сверкал на остатках золотой пыли, посыпанной на волосы Вера перед вчерашним пиром, хотя его золотистые локоны вряд ли нуждались в украшениях. Его светлая борода была в новом стиле, который он привёз в Рим с Востока, очень длинной и…