Одна из наиболее извращенных версий гласит, что Фауста организовала хладнокровно рассчитанный обман: желая устранить своего пасынка Криспа, чтобы продвинуть своих собственных сыновей, она придумала изнасилование; Константин поверил ей и убил Криспа; затем Елена, любящая бабушка Криспа, раскрыла обман и настояла на том, чтобы Константин казнил злую женщину.

Еще один слух утверждал, что Фауста намеренно замышляла причинить как можно больше боли Константину и его первенцу, потому что она

Ненавидела их обоих всей душой. Почему? Список её обид был весьма внушителен: её брак был устроен в раннем детстве, она не имела права голоса в этом вопросе, и она никогда не любила Константина; её отца вынудили покончить с собой после предполагаемого переворота против Константина; Константин затем оклеветал погибшего, сочинив сенсационную небылицу о том, что Максимиан замышляет убийство Константина, и в этой истории Фауста была оклеветана, обвиняя его в предательстве собственного отца; нападение Константина на Рим привело к позорной смерти брата Фаусты, Максенция, и это унижение усугубилось тем, что Константин приказал осквернить и обезглавить тело Максенция, а затем гордо пронёс этот окровавленный трофей по улицам Рима и даже отправил его в Африку, чтобы запугать тамошнего военачальника Максенция. Можно только представить себе стыд и ужас, которые, должно быть, испытывала Фауста, при этом изображая из себя любящую и верную жену…

Чтобы ей не отрубили голову следующей! В этой версии событий возвращение Фаусты в Рим на Виценналии вызвало в ней вихрь подавленной тоски. Как могла Фауста находиться в Риме и не думать об отце и брате, об их ужасной гибели, и обо всех других унижениях, которые ей пришлось пережить?

Особой деталью, на которой любили останавливаться сплетники, была ирония того, что Константин, который по прибытии в Италию издал свои лицемерные указы о наказании всех видов сексуальной безнравственности, оказался в полном дураках, когда его жена и сын наставили ему рога.

Существовала даже версия событий, не связанная с сексом вовсе: Крисп, поддавшись непомерному честолюбию, замыслил свергнуть отца, был разоблачён, бежал из Рима, схвачен и казнён, а смерть Фаусты была случайной и совершенно не имела к этому отношения. Судя по слухам, дошедшим до него из ближнего круга двора, Зенобий полагал, что именно на этой версии в конечном итоге остановится сам Константин. Официальная версия должна была представить императора в наилучшем свете: скорбящий отец, преданный сыном и не имеющий иного выбора, кроме как казнить его, любящий муж, ставший вдовцом по странному стечению обстоятельств.

Сидя на балконе Дома Клювов, Пинарии обсуждали все эти различные версии событий, а также последний поворот событий – анонимное двустишие на изящной латыни, размещённое на небольших плакатах по всему городу. В стихах упоминалась знаменитая камея изящной работы и необычайных размеров – почти фут шириной и полтора фута высотой – вырезанная из сине-белого агата. Она была подарена

Константину в подарок от Сената Рима по случаю его предыдущего визита, в честь Деценналий. Камея изображала Константина, Фаусту и Криспа в детстве (но уже в воинском одеянии) в триумфальной колеснице, запряженной двумя кентаврами, которые также попирали двух врагов, символизировавших Максенция и его маленького сына. Крылатая Виктория парила над сценой, протягивая венок, чтобы возложить его на голову Константина. Камея была публично выставлена и много обсуждалась десять лет назад, во время Деценналий, затем была помещена в императорскую сокровищницу, а затем вновь вынесена и установлена на постаменте в Новой базилике в честь Виценналий. День за днем тысячи горожан выстраивались в очереди, чтобы взглянуть на нее.

Небольшое стихотворение, которое широко публиковалось и о котором много говорили в последние дни, звучало так:

Кто все еще жаждет этого Золотого Века Сатурна?

Воспоминания сохранились лишь на драгоценном камне Нерона.

Ссылки представляли собой дразнящую загадку. Все приняли этот камень за агатовую камею, которая всё ещё экспонировалась. И почему «образца Нерона»?

Нерон никогда не праздновал триумф, но, как и Константин, убил жену и ребёнка (в случае Нерона – ещё не родившегося ребёнка). «Этот Золотой Век», несомненно, относился к двадцатилетнему правлению Константина, в то время как само понятие Золотого Века отсылало к Сатурну, первому царю богов, правившему на заре времён. Однако подразумеваемое сравнение было нелестным: Сатурн пожирал собственных детей.

«И таким образом, неизвестный поэт с большой экономией умудряется не только отвергнуть наш нынешний «Золотой век», но и приравнять императора не к одному, а к двум тиранам, убившим своих собственных отпрысков», — сказал Зенобий.

«По крайней мере, он не поступил так, как Нерон, и не убил свою мать»,

Кэсо съязвил: «Но оставим поэзию и вернемся к сплетням — рассмотрев все противоречивые версии, как вы думаете, отец, какая история истинна ?»

«Мы никогда этого не узнаем, сын мой», — сказал Зенобиус. Так же, как и ты никогда не узнаешь. «Знай, что твой отец в этом замешан», — подумал он, ведь он, верный своему слову, никому, даже Кесо, не рассказал о своей встрече с Константином в роковой день перед смертью Фаусты.

Через несколько дней в Дом Клювов поступил еще один вызов, на этот раз в Новую Базилику, с требованием явиться как к Зенобию, так и к

Каэсо.

К великому облегчению Зенобия, на этот раз приём был вполне официальным. Огромный зал был полон придворных, совещавшихся вполголоса, посланников, спешащих по своим поручениям, секретарей с досье, готовых к вызову, и писцов, записывающих каждое официальное заявление. В пурпурно-золотых парадных одеждах и золотой диадеме с двойной нитью жемчуга он был первым императором, украсившим свою корону драгоценными камнями.

Константин восседал на троне на высоком помосте перед гигантской статуей самого себя. Он сидел так неподвижно, что издали казался миниатюрной копией статуи, возможно, сделанной из раскрашенного гипса или воска. Но когда они приблизились, Зенобий осмелился взглянуть ему в глаза, и глаза Константина устремились на него. В конце концов, неподвижная фигура на троне была живым человеком.

«Я сокращаю своё пребывание в Риме, — сказал Константин. — Мой визит планировался на более длительный срок, и моя дорогая матушка настоятельно советует мне остаться, но дела здесь, в Риме… идут не по моему вкусу. Честно говоря, сенатор Пинарий, меня не устраивает ни угрюмое настроение горожан, ни их непрекращающиеся и безрассудные сплетни, ни неразумное упорство, с которым подавляющее большинство цепляется за старую религию. Сейчас, как никогда, я с нетерпением жду, когда будет построен мой новый город! Для этого я покидаю Рим, и вы, сенатор Пинарий, поедете со мной. Как и ваш сын. Ваши таланты необходимы для строительства и украшения нового города».

Император замолчал. Он кивнул придворному, который кивнул Зенобию, давая понять, что тот может говорить.

«Господин, это назначение будет… временным?»

«Что вы думаете, сенатор? Вы знаете ситуацию в Византии.

Вы знаете, сколько работы ещё предстоит сделать. Это займёт много лет. И, построив город, неужели вы не захотите в нём жить? Предлагаю вам взять с собой свои семьи. Продайте или сдайте в аренду тот знаменитый дом, в котором вы живёте. Что ещё, помимо этого дома, держит вас здесь, в этом городе, населённом демонами?

Ещё совсем недавно Зенобий ответил бы: «Мой отец». Теперь дорогой старик умер – его внезапная смерть отчасти была связана с Константином. Но с Римом его связывало гораздо большее. Это был город его детства, город его предков, величайший город во всей истории человечества, живой храм, полный святилищ и памятников, хранящий бесчисленные воспоминания бесчисленных поколений.

Константин, вольнодумный воин без определенного места жительства, путешествовавший по миру, убивавший одного соперника за другим, для которого одна крепость или дворец были ничем не лучше других, — такой человек никогда не мог понять, как сильно Зенобий любил свой родной город.

И всё же… Зенобий был сыном царицы Пальмиры, и какая-то часть его души всегда тянула к восточной половине империи. Место, где стоял Византий, было великолепным, и новый город должен был быть потрясающе красивым, тем более что он и его сын примут участие в его строительстве.

Что касается Рима, то город уже страдал от запустения и, вероятно, страдал ещё больше, особенно если сыновья Константина возненавидят его так же сильно, как, казалось, он сам. Для них Рим навсегда останется проклятым местом, городом, где их отец убил их мать.

Зенобий чувствовал себя смущённым, не зная, что сказать, но, взглянув на Кесо, увидел, что сын его не выглядел ни растерянным, ни сомневающимся, а, напротив, возбуждённым и нетерпеливым. Таков был юношеский энтузиазм к новым горизонтам и новым свершениям.

«В новом городе, — сказал Константин, — откроется множество новых возможностей. В моём новом сенате найдётся место для многих членов, людей, доказавших свою ценность для империи и преданность императору.

Подумайте об этом. Есть ещё кое-что, о чём вы могли бы очень серьёзно подумать…

Зенобиус почувствовал, как по его коже пробежали мурашки, а сердце сжалось, ибо он знал, что произойдет дальше.

«Подумайте, говорю я, о том, чтобы стать христианами и присоединиться к вашему императору в единой истинной религии. Новый город будет полон церквей, и строительство этих церквей станет самым почётным делом. Подозреваю, епископы будут упрекать меня, если я позволю язычникам участвовать в строительстве новых храмов. «Пусть язычники строят канализацию и водоёмы», — скажут они. В этом отношении, как и во многих других, это улучшит перспективы человека не только в мире грядущем, но и в этом, если он станет последователем Христа».

Зенобий снова посмотрел на Кесо. Его сын, казалось, не был взволнован. Кесо всегда был менее религиозным и менее традиционным, чем его отец и дед. Казалось, он искренне интересовался христианством. Ни тревога, ни беспокойство не омрачали его волнения. Приемлема ли была для Кесо перспектива стать христианином?

Отпущенные императором, Пинарии покинули Новую базилику. Они почти не разговаривали, но, казалось, пришли к единому мнению о дальнейших действиях. Вместе они совершили долгую, неторопливую прогулку по Форуму, поднялись на Капитолийский холм, а затем обошли весь город, поднявшись наконец на участок Аврелиевой стены, чтобы полюбоваться видом.

«Когда строились эти стены, — говорил Зенобий, — внутри них находился Рим, но и снаружи тоже находился Рим. Рим владел империей; империя принадлежала Риму. Так было и так будет всегда, думали люди.

Но грядёт день, когда Рим перестанет быть столицей империи, и мы с тобой, строя новый город Константина, поможем этому случиться. Тогда Рим станет просто ещё одним городом, запертым в укреплениях, возведённых для его защиты. Город станет пленником империи, узником в её стенах. Думаю, это не тот Рим, в котором вы хотите видеть своих детей. Предки – все бесчисленные Пинарии, жившие с момента основания города и до него – простят нас за то, что мы покинули Рим, я думаю.

Они захотят, чтобы их потомки выросли в новом городе, с новыми традициями, новыми законами… возможно, даже с новой религией».

этим делать ?» — спросил Кэсо. Из-под тоги он вытащил фасцинум, висевший на серебряной цепочке.

Глаза Зенобиуса расширились. «Ты осмелился надеть его в присутствии императора?»

«Это я должен был надеть его в тот день, когда видел, как умирал дедушка в здании Сената, прижимая его к груди. С тех пор я ношу его каждый день».

«Но что теперь? Фасцинуму не будет места в новом городе.

Люди будут говорить, что он заклинает чёрную магию и призывает злых демонов. Даже владение таким «языческим» предметом вскоре может стать противозаконным, а наказания, наложенные Константином, весьма суровы.

Кэсо погладил кусок золота между указательным и большим пальцами.

«Конечно, я никогда не смогу носить его, если я… если я стану… христианином».

Вот: Кэсо произнес это вслух. Невыразимое было произнесено.

«Когда Константин увидел его на твоём деде, он сам подумал, что это распятие, судя по форме. Возможно, тебе бы сошло с рук носить его, если бы…»

«Нет, отец. Я бы знал, что это такое, даже если бы другие не знали. Я не буду притворяться, что фасцинум — это то, чем он не является».

Зенобий медленно кивнул. «Фасцинум твой, сын. Что ты выберешь делать, решать тебе. И твои потомки в своём поколении сделают свой собственный выбор». Вчера вечером я читал «Размышления» Божественного Марка, книгу, в которой он записывал свои личные мысли. «Ибо всё меркнет и быстро становится мифом. Всё забывается».

Всё кануло в Лету». Так будет даже с Римом. Так будет и с новым городом Константина, в конце концов. Так будет с каждой человеческой жизнью и со всем человечеством, с течением времени. Мы исчезнем, и не будет никого, кто помнил бы о нас, ибо те, кто придёт после нас, тоже исчезнут. Как будто никого из нас никогда не существовало.

Кэсо склонил голову. «Христиане так не думают. В их системе мироздания всё спланировано, у всего есть цель. Ничто никогда не забывается. И никто никогда не умирает. Никто! Быть смертным — это не выход. Нравится нам это или нет, каждый человек будет существовать вечно, одни в вечной радости, другие в бесконечных мучениях».

«Какие мучения?»

«Их бросят в огонь, который обожжёт плоть, но не поглотит её. Их мучительные крики и ужас от осознания того, что им не будет конца, будут длиться вечно».

«Какая ужасная религия!» — Зенобий покачал головой. «Я никогда не смогу её принять».

Кэсо, уважая отца, предоставил ему сказать последнее слово.

Всё было упаковано – все книги и одежда, все драгоценности, памятные вещи и драгоценности. Их переезд был организован. Все неувязки были улажены. Кроме одной.