После долгой, напряжённой паузы Константин поднял руку, заставляя Ганнибалиана замолчать. Он схватил Юлия за плечо. «Ты говоришь мудро, брат.

Время от времени всем правителям приходится мириться с некоторой… пугливостью…

от народа».

Они прошли некоторое расстояние, и угрюмая толпа расступалась перед ними.

Впереди раздался громкий лязгающий звук.

«Но это ! Этого нельзя допустить!» — воскликнул Юлий. Перед ними на колоннах стоял ряд статуй, включая бронзовую статую Константина в натуральную величину. Мальчишки бросали в неё камни.

Когда императорская свита и её телохранители приблизились, толпа, разбегаясь по статуям, с криками паники бросилась врассыпную. Мальчики разбежались, хихикая и издавая неприличные звуки.

«Этих маленьких любителей демонов нужно поймать и сжечь заживо!»

сказал Джулиус.

«Брат!» Константин покачал головой и цокнул языком. «Такой миролюбивый, когда слова бросались в глаза, но теперь такой воинственный, когда бросают камни в металл».

«Но, господин, — возразил Юлий, — это оскорбление, а не оскорбление. Посмотрите на лицо! Вмятина на носу! Эта уродливая царапина на щеке!»

Константин с недоумением коснулся своего лба, носа и подбородка. «Я совершенно не чувствую никаких ран на своём лице. И моя диадема ничуть не сдвинулась».

«Но, Доминус...»

Статуя не может подставить другую щеку, как заповедовал наш Спаситель, но я могу. Нет, братья, не годится убивать римских граждан на Форуме.

Не сегодня. Мы проявим милосердие. И чувство юмора! Император должен позволить народу пошутить над ним. Да что там, посмотрите на этих парней на пьедесталах. — Он указал на статуи по обе стороны от своей. — Какая у меня хорошая компания! Здесь собраны величайшие императоры всех времён, вы согласны? И всё же… взгляните на этого человека, Августа. Ни одна из его статуй не выглядела старше тридцати.

— хотя этот человек дожил до семидесяти пяти! Я называю его «шахматной фигурой Фортуны» — королём, который всегда был лишь пешкой истории.

Зенобиус посчитал это замечание глупым, но все остальные в окружении рассмеялись.

«А вон тот, Адриан, — третьеразрядный художник, но великий император.

Или… всё было наоборот? Его можно представить себе как человеческую кисть — с пушистой головой и довольно жёсткой.

Остроумие Константина вызвало ещё больше смеха. Зенобий попытался выдавить улыбку.

«И здесь мы видим Траяна. Он высек своё имя на стольких памятниках, присваивая себе заслуги других, что я называю его…

«Ползучий плющ».

«А вон тот тип, такой угрюмый. Можете звать его Марком Аврелием. Я же называю его… шутом».

Крисп смеялся так сильно, что едва мог говорить. «О нет, отец! Не шут!»

Константин сохранял серьёзное выражение лица. Лишь едва заметная улыбка свидетельствовала о том, что к нему вернулось хорошее настроение.

Но Зенобий не был таким, чья натянутая улыбка исчезла. «Божественный Марк»,

прошептал он про себя: « шут ? Слава всем богам, мой отец этого не слышит!»

Константин не закончил. «Маркус был каким-то задумчивым идиотом. Просто осёл.

Посмешище».

«Потому что он был рогоносцем!» — добавил Крисп, присоединяясь к разговору. «Пока Марк предавался глубоким размышлениям, его пустозвонная жена… увлекалась… трахом гладиаторов! Ещё один повод их запретить, а? Разве её не звали Фауста…?» Его ухмылка исчезла, а голос затих, когда он осознал, что сказал. Среди таких непристойных разговоров связывать мачеху с женой Марка было бы слишком.

Константин нахмурился. «Жену Марка звали Фаустина, а не Фауста.

Если Коммод был сыном гладиатора, а Марк — рогоносцем, что ему следовало с этим сделать?» Он пристально посмотрел на Криспа, словно ожидая ответа, но никто не произнес ни слова. Смех стих.

Константин повернулся и оглядел свиту. «Эй, сенатор Пинарий!

Проследите, чтобы эту статую отремонтировали. Немедленно!»

«Да, Доминус».

Зенобий был рад остаться, пока свита двигалась дальше. Долгий день, потраченный на то, чтобы придать лицу надлежащую форму, утомил его. Гораздо больше ему нравилась практическая задача – починка статуи. Он смотрел на неё, размышляя, как лучше всего починить поцарапанную щеку и вмятину на носу.

«Господин!»

Он обернулся и увидел приближающегося раба, молодого гонца. Приход мальчика показался ему настоящей находкой. Зенобий мог использовать его для вызова ремесленников и строителей лесов.

И тут Зенобиус увидел выражение лица мальчика. Он почувствовал ком в горле.

«Это из-за моего отца?»

Мальчик кивнул и расплакался.

«Я никогда не забуду тот момент, когда он умер прямо передо мной, на крыльце здания Сената», — сказал Кэсо. «Ни одно место не было бы для него более подходящим, чем дать последний бой. Он умер, отстаивая то, во что верил».

Когда я думаю о том, как это произошло… — Он покачал головой. — Издеваясь над ним таким образом, император, по сути, убил его!

Кесон был одет во всё чёрное, как и все в Доме Клювов в тот день, после того как состоялись похороны и прах Гнея Пинария был захоронен рядом с прахом его предков в семейном склепе за городом. Из дома доносились звуки плача.

Он и его отец были одни на одном из балконов, где никто посторонний не мог их услышать, но Зенобиус рефлекторно махнул рукой, предостерегая сына не произносить такие мысли вслух.

Кэсо помолчал немного, а затем снова заговорил: «Если бы мы были христианами, мы бы сейчас молились о приходе дедушки в загробную жизнь».

«Что, во имя Аида, навело тебя на эту мысль?»

«Аид, конечно. Римская религия точно учит нас, как хоронить мёртвых, как оплакивать их, как поминать их. Но она мало что говорит о том, что именно происходит с мёртвыми».

Зенобиус кивнул. «В Египте люди всегда верили в загробную жизнь, но есть одна загвоздка. То, что происходит с тобой в загробном мире, тесно связано с текущим состоянием твоего тела в этом мире.

Люди, которые могут позволить себе идеально сохранившуюся мумию и платить за ее постоянное содержание, в загробной жизни чувствуют себя довольно хорошо, но бедняки, которые могут позволить себе только вымокнуть в чане с натроном, вынуждены продолжать жить так же, как и на земле, в нужде и страданиях».

«Жаль Александра Македонского!» — улыбнулся Кесо. «Знаете старую историю: Август был так поражён сохранностью мумии Александра, что невольно прикоснулся к ней — и отломил ему нос. Неужели египтяне думают, что Александр теперь безнос в загробной жизни?»

Зенобий тихо рассмеялся. «Мне кажется, что обязательное содержание мумии — всего лишь способ обогатить индустрию, которая их готовит и хранит. Поскольку мумии регулярно выносят из хранилища, чтобы воссоединиться с семьёй по праздникам, останки должны выглядеть презентабельно. Но нам, римлянам, труп определённо ни к чему. Мы его сжигаем. Что касается того, что будет дальше, образованный римлянин сегодня ищет ответы не у жрецов, а у последователей Платона. Философы целыми днями размышляют над этими вопросами».

«Да, отец, и разные философы придумали всевозможные схемы, и все они претендуют на совершенный смысл, но какой человек

Разве обычный ум способен понять их аргументы? Все эти длинные греческие слова и пространные предположения. Похоже, они не могут сколько-нибудь внятно объяснить, что такое существование, не говоря уже о несуществовании. Христиане же, напротив, утверждают, что всё это постигли. В жизни ты ведёшь себя определённым образом, а в смерти получаешь награду — или наказание. Рай для добрых. А для злых — Ад — место гораздо хуже Аида, описанного Гомером.

«Да, и эти так называемые нечестивцы, которые будут вечно наказаны, неизменно включают в себя тех из нас, кто не согласен с христианами»,

Зенобий заметил: «Насколько я понимаю, даже другие христиане, если они не исповедуют именно „правильную“ догму, обречены на вечное наказание.

Конечно, среди римлян издавна существовало представление о том, что души умерших попадают в то или иное место. Величайшие из великих, полубоги, такие как Геракл, и лучшие из императоров, обожествляются и живут вместе с богами на Олимпе. Герои и другие, кто был велик на земле,

– даже спортсмены, если верить грекам, – попадают в зелёное, залитое солнцем место под названием Элизиум, которое они иногда покидают, чтобы помочь нам, смертным, вернуться на землю. Но большинство из нас оказывается в Аиде, который, по словам поэтов, довольно холоден, тускло освещён и очень, очень скучен. Поэтому мёртвые с ностальгией вспоминают свои дни на земле и завидуют живым.

Кэсо не слушал на самом деле. Он всё ещё думал о христианах. «Допуск в христианский рай не зависит исключительно от веры. Есть как минимум одно условие – крещение. Священник даёт волшебную воду, и она смывает все грязные грехи, накопленные в повседневной жизни. Насколько я понимаю, это очищение абсолютно обязательно. Каким бы хорошим ты ни был, ты не можешь попасть в рай, не крестившись здесь, на земле. И никто не может по-настоящему называться христианином, пока не примет этого крещения. Вот почему некоторые мечтатели цепляются за надежду, что Константин на самом деле не христианин, ведь он ещё не принял крещения».

«Но у него есть вполне логичная причина ждать», — сказал Зенобий. «Я слышал, как сам Константин объяснял это епископу в Никее — кажется, Евсевию, — когда мы с группой обсуждали планы нового города Византий. Крещение смывает грех и даёт человеку возможность начать всё сначала. В нравственном отношении человек снова становится младенцем, чистым листом, безгрешным. Но всегда есть вероятность рецидива! Совершишь достаточно новых грехов, и ты снова с того места, с которого начал. И я не думаю, что можно креститься второй раз.

Константин сказал: «Я император и воин, а не епископ или мученик».

Правитель по необходимости должен продолжать грешить до самого последнего дня своей жизни.

Евсевий пытался возразить, но Константин заставил его замолчать. Он сказал: «Мне ещё многое предстоит сделать в этой жизни, прежде чем я буду готов оставить грех позади».

Кэсо кивнул. «Значит, любой здравомыслящий человек предпочёл бы отложить крещение как можно дольше, но не слишком . Если бы ты решил креститься на смертном одре, но волшебная вода прибыла бы на мгновение позже, то тебя бы ждал прямиком ад — формально. Ты бы всё время себя корил».

«И это будет твоим вечным наказанием!» — усмехнулся Зенобиус.

Было приятно хоть немного подбодриться в такой грустный день. «Но всё это, в любом случае, чушь выдуманная».

Кэсо задумался, но ничего не ответил.

Большой цирк был заполнен до отказа: дети толпились на кругах, а опоздавшие заполонили проходы. Весь Рим и гости со всех уголков империи собрались на скачках в честь Виценналий.

Команды и их самые ярые болельщики были одеты в один из четырёх цветов: синий, зелёный, красный или белый. Партизаны размахивали цветными флажками, и у каждой команды были свои кричалки, обычно связанные с именем любимого возничего. Флажки колыхались и развевались на тёплом ветру, а ликование и скандирование постоянно разносились по Большому цирку.

Константин и Фауста, все в пурпуре и золоте, сидели в императорской ложе вместе со своими пятью детьми и единокровными братьями Константина. Мать императора отсутствовала. Елена плохо себя чувствовала.

Крисп также отсутствовал. Ходили слухи, что он спешно покинул Рим, отправившись по какому-то срочному военному делу на другой берег Адриатического моря. Крисп проявил себя как надёжный полководец в войне с Лицинием и как способный стратег как на суше, так и на море. Люди говорили, что это большая удача («благословение», как выражались христиане), что у императора есть взрослый сын с таким талантом, на которого он может полностью положиться.

В секторе, предназначенном для сенаторов и их семей, Зенобий поднялся на ноги, как и тысячи других зрителей, когда одна из гонок подошла к захватывающему финалу, где все четыре колесницы практически сравнялись. Он едва заметил возвращение Кесона из туалета. Затем он мельком увидел очень странное выражение лица сына.

«Кэсо, что-то не так?»

Кэсо наклонился ближе и тихо проговорил: «Я только что услышал очень странную сплетню от старого знакомого, которого случайно увидел возле туалета.

Другие тоже об этом говорили. Говорят, Крисп умер.

«Что? Но как?» Крисп был настолько крепок и полон жизни, что Зенобий мог лишь представить, как его сразит какой-нибудь ужасный несчастный случай.

«Это самое странное. Говорят, его задушили . Это было в Поле, на побережье Далмации».

«Убит?» Эта мысль была возмутительна. «Какой-то убийца?»

«Не совсем. Его не убили — это не то слово. Его казнили. Приговорили к смерти, как мне сказал этот человек, по приказу отца. Криспа не было в Поле, потому что Константин послал его туда. Он бежал из Рима, и это всё, чего он добился».

Зенобий был ошеломлён. Он посмотрел в сторону ближайшей императорской ложи. Дети выглядели счастливыми и возбуждёнными шумом и ярким развлечением скачек, но Константин и Фауста застыли, как статуи. Ганнибалиан и Юлий тоже сидели совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой без всякого выражения.

Затем, краем глаза, Зенобий уловил едва заметное движение, которое, казалось, произошло сразу во всей толпе, нечто совершенно иное, чем постоянные, хаотичные движения размахивающих рук и вымпелов. Он был не единственным, кто обернулся, чтобы посмотреть на императорскую семью. Тысячи и тысячи других, от одного конца цирка до другого, делали то же самое – они внезапно прекратили свои неистовые размахивания и уставились на императора.

Непрекращающийся рёв толпы изменился: вместо ликования появились вздохи удивления и даже какой-то угрожающий звук, похожий на рычание неодобрения. Слух о смерти Криспа распространился по всему цирку Максимус со скоростью лесного пожара.

Когда Зенобий снова взглянул в сторону императорской ложи, он увидел маленьких сыновей и дочерей императора и их приближенных, но Константин, его жена и единокровные братья исчезли.