Процессия вошла в город и шествовала по Фламиниевой дороге, самому длинному прямому участку города. Ликующие толпы приветствовали императора. Возбуждение было неподдельным. Прежде всего, Константин был победителем, завоевателем, принесшим мир, человеком, положившим конец десятилетиям междоусобиц. Грандиозные планы его Виценналий – никаких гладиаторских игр, но множество конных скачек, звериных охот на арене и роскошных пиров – демонстрировали, что он всё же заботился о древнем городе и уважал его, несмотря на своё долгое отсутствие и планы по созданию нового.

Многие в толпе были в восторге, когда увидели императорскую семью — императора и его императрицу, которая все еще была удивительно молода и красива, а также его двух дочерей и его

Четверо сыновей, от младенца до самого старшего, Криспа, доблестного героя войны, блестяще проявившего себя в войне с Лицинием. Женщины теряли голову при виде Криспа. Скорее грозными, чем красивыми, были сводные братья императора, два суровых ветерана с квадратными челюстями.

Первой остановкой Константина стала церковь Спасителя. На ступенях его встретили мать и епископ Сильвестр. Елена одарила поцелуями невестку и всех внуков, к большой радости собравшихся.

Чувствуя лёгкое волнение, Зенобий последовал за императорской свитой внутрь. Его вновь поразил любопытный факт, что христиане выбрали для своего первого государственного храма сооружение в форме базилики, по сути, царский тронный зал и зал для аудиенций. Всё казалось законченным. Материалы были высочайшего качества, как и работа. Больше всего его беспокоили две серебряные статуи Иисуса, заказанные епископом. Любой ценитель искусства мог оценить качество Геракла, Аполлона или Антиноя, но как выглядел первоклассный Иисус? Это божество, с длинными волосами и бородой, в струящихся одеждах, больше напоминало Зенобию иудейского мага, чем бога. Но работа серебряных дел мастеров была превосходной, и Зенобий с облегчением увидел, с какой гордостью Елена их демонстрировала. Константин был доволен.

Фауста с детьми осталась с Еленой, обосновавшись в её покоях в Латеранском доме. Затем Константин, исполнив свой религиозный долг, жаждал увидеть новую базилику, а точнее, увидеть, как изменится его колоссальная статуя. Вслед за императором, его единокровными братьями и Криспом, Зенобий снова немного нервничал, ведь, как и император, он впервые увидит переделку статуи, выполненную Кесоном по его приказу.

У входа в Новую базилику их встретили христианский префект города Ацилий Север и Кесон, которого Зенобий горячо обнял.

«Фасцинум?» — прошептал Зенобий на ухо сыну.

«Дома в безопасности, отец, как вы и просили».

Зенобий кивнул, но почувствовал сентиментальный укол сожаления. Вот он, наконец-то вернулся в Рим, воссоединился с сыном. В конце концов, какой вред был бы, если бы Кесо надел семейную реликвию, как было бы правильно и пристойно? Но Кесо выполнил его просьбу. Если Зенобий проявил излишнюю осторожность, винить в этом можно только себя.

Императорская свита вошла в базилику. Статуя, словно сидящий гигант, возвышалась в дальнем конце здания. Зенобий совсем забыл, насколько она огромна. Отражая лучи солнца из высоких окон, а ниже – мерцающий свет ламп и факелов, мрамор телесного цвета, казалось, светился, словно был тёплым на ощупь. Иллюзия присутствия в зале живого, дышащего, разумного колосса была настолько жуткой, что почти пугала. Зенобий чувствовал, что это место больше походило на храм, чем на христианскую церковь, вмещающую такую огромную статую, пусть даже и статую живого смертного.

Зенобий затаил дыхание, пересекая огромное пространство, а затем расслабился, увидев восторженную реакцию Константина. Гигантский скипетр в руке статуи заменил стеклянный шар, представлявший собой копию лабарума, в семь раз больше натуральной величины. Огромные средства были потрачены на то, чтобы сделать гигантский боевой штандарт таким же великолепным, как оригинал, позолотив его и покрыв бесчисленными драгоценными камнями. Теперь колоссальный Константин возвышался над пространством, держа гигантский крест с изображением символа Христа – хиро . Новая религия торжествовала даже здесь, в светском сердце Форума.

Зенобий почувствовал укол ностальгии. Его подрывная дань памяти покойному императору — вложение гигантской копии всё ещё скрытого скипетра Максенция в руку статуи Константина — была отменена. Последние, едва заметные следы Максенция, так любившего и обожавшего Рим, исчезли навсегда.

Вместе с двумя сводными братьями, городским префектом Криспом и отрядом телохранителей Константин покинул Новую базилику и прогулялся по Форуму. Пинарии последовали за ним. Площади и ступени храма были заполнены горожанами, наслаждавшимися праздником. Люди радостно ликовали, увидев императора вместе с сыном и наследником престола, наконец вернувшихся в сердце Римской империи.

Но это было также сердце старой религии, с вековыми храмами повсюду, чьи двери были демонстративно открыты, как того требовал закон. Если Константин больше не верил в богов, обитавших в этих храмах, то подавляющее большинство населения города верило. Казалось, они воспринимали присутствие императора как дань уважения главенству Рима и его исконных ценностей и традиций.

Константин добрался до здания Сената. Восстановленное Диоклетианом и Максимианом после пожара, оно всё ещё выглядело совсем новым среди множества старых зданий, его свежевычищенные ступени были белыми и блестящими. Наверху этих ступеней…

Среди сенаторов, ожидавших императора, Зенобий с удивлением увидел своего отца. В свои девяносто четыре года Гней Пинарий, вероятно, был самым старым из ныне живущих сенаторов. Он, безусловно, был самым старым из присутствующих. Зная, как глубоко его отец ненавидел религиозную политику Константина, Зенобий мог лишь предположить, что уважение старика к приличиям пересилило его личную неприязнь: когда римский император приезжал в Рим, римский сенатор должен был явиться, чтобы приветствовать его.

Сердце Зенобия переполнилось гордостью при виде отца, пока он не увидел, что старик носит фасцинум — не спрятанный от посторонних глаз, а поверх тоги, на виду, и золото ярко сверкает на солнце.

Константин медленно поднимался по ступенькам, по-видимому, наслаждаясь моментом.

Сенаторы по обе стороны склоняли головы, когда он проходил мимо. Подойдя к крыльцу, Константин заметил Гнея Пинария. Он почтительно кивнул старому сенатору, отдавая должное его преклонному возрасту.

И тут Константин увидел фасцинум. Он нахмурился. «Знаю ли я вас, сенатор?»

«Я Гней Пинариус, Доминус».

«Ах, да, патриарх Пинариев. Твой сын и внук хорошо послужили мне. Ты можешь ими очень гордиться».

«Да, господин. Я горжусь всеми Пинариями, живыми и мёртвыми. Наши предки восходят к основанию Рима и даже к более ранним временам». Гней поднял руку и коснулся фасцинума, словно нарочно привлекая к нему внимание.

«Эта штука, которую ты носишь…» Константин наклонился ближе и внимательно посмотрел на неё. «Это крест?»

«Нет, Господин. Полагаю, он немного похож на крест, который, как я понимаю, является символом тех, кто поклоняется распятому богу. Нет, этот амулет очень древний. Даже старше меня, — сказал он с улыбкой, — а я достаточно стар, чтобы помнить, как император Филипп праздновал Тысячелетие Рима. Этот амулет появился задолго до рождения Иисуса. Он даже старше основания Рима. Время стёрло его первоначальную форму: фаллос с крыльями, изображение великого бога Фасцина».

Константин отстранился, сморщив нос.

«Фасцин был первым богом, явившимся первым смертным, жившим среди Семи Холмов», – продолжал Гней. «Весталки хранят изображение бога в Доме Весталок, которое они выносят только во время триумфа в Риме. Они помещают его под триумфальным

Колесница, скрытая от глаз, где она защищает от дурного глаза. Она была под твоими ногами, Владыка, защищая тебя, когда ты праздновал триумф над человеком, которого ты называешь «Тираном», покойным императором Максенцием.

Константин нахмурился еще сильнее.

«Но, конечно, как Великий Понтифик, вы это уже знаете».

«Конечно», — сказал Константин. «Весталкам было разрешено соблюдать свою древнюю традицию. Древний обычай. Очень старый, очень странный. Очень „языческий“».

как мы говорим сейчас».

Теперь нахмурился Гней. «Язычник»? — спросил он. Слово пришло из старой латыни. Изначально оно обозначало крестьянина или любого жителя сельской местности, в отличие от утончённого горожанина. Со временем оно стало оскорблением. Язычник — это деревенщина, деревенщина, простофиля. «Я не понимаю, зачем ты используешь это слово, господин».

Константин улыбнулся. Он хлопнул Гнея по плечу так сильно, что тот поморщился. «Право же, старик, надо идти в ногу со временем!

«Язычниками» мы называем верующих в старые религии, тех, кто носит магические амулеты и поклоняется гениталиям с крыльями». Братья Константина и его сын Крисп рассмеялись, как и городской префект. «Либо христианин… либо язычник. А ты, сенатор Пинарий, ты… язычник ? » Он произнёс это слово с презрением.

Гней ничего не ответил. Он был в ярости от того, что его оскорбили – от того, что оскорбили саму религию! – но он также чувствовал себя глупым стариком. О чём он только думал, когда вступал в словесную перепалку с императором, человеком, чья малейшая прихоть могла решить судьбу его сына, внука и всех ещё не родившихся Пинариев? Его лицо вспыхнуло, но он почувствовал холодную боль в груди. У него закружилась голова, и он отступил назад. Он схватил фасцинум.

Константин воспринял это отступление как признание поражения и покачал головой, упрекая старого язычника в вере в глупый амулет. Ему хотелось бы сорвать его с шеи старика, но это было бы недостойно его сана.

Другой сенатор, самый младший из рода Мессия Экстриката, оттолкнул Гнея. «Мы приветствуем тебя, Доминус, в доме римского сената. Пожалуйста, войдите. Мы устроили небольшую церемонию приветствия перед Алтарём Победы».

Константин кивнул. «А, крылатая Победа. Мне показалось, что я видел её однажды, в святилище в Галлии. Но я ошибся. В тот день меня посетил ангел.

Нет, я не войду. Благодарю римский сенат за приглашение, но сегодня мне нечего делать в здании Сената.

Сенаторы онемели. Даже Мессиус Экстрикат выдавил из себя лишь хриплое недоверие.

Константин обратился к городскому префекту: «Что дальше по повестке дня, Северус?»

Восприняв это как сигнал к произнесению тщательно отрепетированной речи, Ацилий Север вышел на крыльцо и поднял руки, призывая толпу внизу замолчать. После долгого и очень официального приветствия императора и его семьи Север объявил о том, что он назвал «кульминацией событий дня — праздником под открытым небом на вершине Капитолийского холма, где все сенаторы, граждане Рима и души всех наших предков будут праздновать возвращение императора в столицу. Будет много радости и пиршества!»

Толпа ликовала. Люди двинулись к Капитолийскому холму, улыбаясь и смеясь.

Выглядя очень довольным собой, Северус повернулся к Константину, который бросил на него кислый взгляд. «Когда я спросил, что дальше, префект, я ожидал услышать что-то на ухо, а не публичное заявление!»

Северус побледнел.

«Я знаю, что Капитолий считается большинством римлян самым священным местом во всём городе, — сказал Константин, — поскольку там находится храм Юпитера, которого язычники почитают как высшего и могущественнейшего из всех своих богов. Можешь ли ты обещать мне, Север, что на этом празднике не будет призываний демона Юпитера?»

Северус на мгновение замер, а затем кивнул. «Понимаю, доминус. Я сам христианин. Обещаю, Юпитер не будет упомянут». Его тон был слегка неопределённым, словно он не был уверен в фактах, но был полон решимости в итоге всё исправить.

Когда Константин в сопровождении свиты спускался по ступеням здания Сената, Зенобий прошептал Кесону: «Оставайся здесь, сынок, с дедом. Мне не нравится его вид». Столкновение старика с Константином было неожиданным и могло обернуться катастрофой, но Зенобий, тем не менее, испытывал гордость за отца, который выступил против императора.

Пока Кесон оставался позади, Зенобий следовал за императорской свитой, двигавшейся к Капитолию. Телохранители Константина расчищали путь.

Сквозь толпу. Какое-то время они продвигались быстро, но затем, по мере подъёма, тропа сузилась, а толпа стала гуще.

Константин нахмурился. Он остановился и поднял руку. «Нет. Я не пойду на этот праздник. День был долгим. Я уединюсь в своих покоях и проведу остаток дня с семьёй».

Северус был в замешательстве. «Но, господин… народ ждёт тебя.

А как насчет предков?

«Я пообщаюсь со своими предками».

Когда императорская свита повернула назад, весть о решении Константина быстро распространилась. Настроение толпы резко и драматично изменилось. Те, кто ликовал, начали роптать. Некоторые осмелились выкрикнуть насмешки.

Под защитой анонимности толпы всё больше людей начинают шипеть и освистывать. Некоторые даже выкрикивали насмешки над внешностью императора, особенно укоризненно отзываясь о его выдающемся носе.

«Держу пари, что это больше, чем то, что у него между ног!» — воскликнул кто-то.

«Я слышал, что у его гигантской статуи в Новой Базилике даже нет пениса !»

закричал другой.

«Нет, просто очень длинный нос!»

Константин побледнел. Зенобий стоял достаточно близко, чтобы услышать, как его сводный брат Ганнибалиан прорычал императору в ухо: «Натрави на них телохранителей! Проучите их!» Здоровяк схватился за рукоять меча. «Я сам снесу им несколько голов!»

Зенобий ощутил приступ паники, представив, что вот-вот начнется кровавая бойня.

Другой сводный брат Константина, Юлий, прошептал ему в другое ухо: «Не обращай на них внимания, господин! Эти жалкие язычники — прах под твоими ногами.

Делай вид, что их не существует. Во всех важных смыслах их действительно нет.