Кесо медленно кивнул, взвешивая доводы деда. «Но монотеизм — не экзотика для многих жителей восточных частей империи. Их религии тоже древние, с ритуалами и обрядами, уходящими корнями в глубину веков. Разве жители Востока не такие же граждане Рима, как и жители Запада, и разве их представления не имеют под собой никакой силы?»

Гней хмыкнул. «Мы должны винить Каракаллу за то, что он предоставил гражданство всем земледельцам и рыботорговцам в империи. По крайней мере, евреи держатся особняком, за исключением случаев, когда устраивают кровавые мятежи. Но христиане — другое дело. Они хотели бы создать мир, в котором нельзя поклоняться никаким богам , кроме их собственного. И то поклоняться только так, а не иначе. Видите, как они ссорятся между собой, весьма ожесточенно, так что та фракция, которая сейчас сильнее, мстит другим, изгоняя их, преследуя и даже побивая камнями. Мысль о том, что такие люди когда-нибудь могут править нами, ужасает!»

«Но разве ты не видишь, дедушка, именно поэтому указ Константина защищает всех. Он предоставляет свободу вероисповедания каждому гражданину…»

«Пока что да. Пока , — сказал Гай. — Но если всё пойдёт по тому пути, который ты предполагаешь, — если, не дай бог, нам когда-нибудь придётся терпеть императора-христианина, — ну, я даже представить себе не могу, это настолько абсурдно, как те нелепые ситуации, с которыми сталкиваешься в

сатиры Лукиана, в которых люди отправляются на Луну или поджигают себя, чтобы доказать свою точку зрения».

Зенобий счёл необходимым вмешаться: «Вообще-то, отец, я считаю, что Перегрин действительно поджёг себя. Лукиан был свидетелем этого».

Но согласитесь, что путешествие на Луну — нелепая идея, но не более нелепая, чем этот необъяснимый дрейф в сторону христианства. Наша религия и наши боги работают . Их — нет. Иначе Иерусалим был бы столицей империи, а Рим — захолустным городом, подчинённым. Мы были бы рабами, а они — нашими хозяевами. Наша религия привела нас к этому — она создала величайшую империю в истории. Могут ли евреи и христиане претендовать на что-либо подобное? Совсем наоборот.

Религия не принесла им ничего, кроме страданий и рабства. Христиане

Религия не принесла им ничего, кроме презрения со стороны порядочных людей, и сделала их изгоями не только истинной религии, но и общества. Они не производят философов – совсем наоборот. Они не создают ни искусства, ни литературы, кроме как самого убогого и ребяческого качества. Эта чушь Евсевия, высмеивающего Аполлония, – яркий тому пример.

Его дед был настолько взволнован, что Кесо воздержался от опровержения. Зенобиус воспользовался паузой, чтобы сменить тему.

«Вот-вот к нам придёт гонец, и меня позовут отчитаться обо всей проделанной нами работе за время отсутствия императора. Надеюсь, у Константина будет для нас ещё работа в связи с празднованием Деценналий. Пусть не будет разногласий и споров в Доме Клювов. Пинарии должны объединиться!»

Повестка пришла на следующий день.

Пока Гней оставался дома, Зенобий и Кесон сопровождали императора и его старшего сына в осмотре новых и отреставрированных городских сооружений. Крисп был ровесником Кесона, и Зенобий надеялся, что они найдут общий язык, но Крисп держался надменно, как и его отец. Было совершенно очевидно, что пинарии считались не соратниками, а всего лишь слугами.

В какой-то момент Зенобий услышал, как Крисп спросил Кесона: «Правда ли, что твоей бабушкой была Зенобия из Пальмиры?» Кесон ответил простым кивком головы, после чего Крисп заметил: «Так принято

Мир, не так ли? Кто-то возвышается. Кто-то падает». И он рассмеялся резким смехом, таким же, как у его отца.

Лицо Колосса снова стало лицом Солнца. Переделка потребовала множества технических сложностей, и Зенобий гордился конечным результатом, но в глубине души он сохранял сентиментальные чувства к Максенцию и всему, что тот сделал для города. Зенобий даже осмелился ослушаться Константина, тихо и подрывно. Константин недвусмысленно потребовал уничтожить камень у основания Колосса, на котором Максенций посвятил себя молодому Ромулу. Вместо этого Зенобий сохранил камень и использовал его в верхней части новой арки Константина. Камень был установлен задом наперёд, так что нетронутая надпись была скрыта от глаз, и оставалась таковой до тех пор, пока стоит арка.

Эта арка, выстроенная так, что её центральный проход обрамлял Колосса Солнца вдалеке, представляла собой потрясающее достижение: не один, а три арочных проёма, самый большой из которых находился в центре. Вся её поверхность была украшена мраморными рельефными скульптурами, ярко раскрашенными.

Зенобий по-прежнему беспокоился о соседстве изысканных старых скульптур с новыми рельефами, явно уступавшими по качеству. Тем не менее, эти новые панели, похоже, пришлись по вкусу Константину, который и определил их содержание, включая изображение гибели Максенция у Мульвийского моста.

То, что Константин, казалось, не заметил разницы в качестве скульптур, было облегчением для Зенобия, но также и разочарованием. Он не мог не представить себе, какую уничтожающую критику Максенций обрушил бы на арку. Но Максенцию, вероятно, позабавило бы очередное ниспровержение, совершённое Зенобием. Тондо с изображением Адриана и Антиноя было должным образом переделано, и теперь на нём был изображён Константин, счастливо охотящийся рядом с юной возлюбленной Адриана, поскольку лицо Антиноя осталось неизменным.

Кесон со смехом назвал это «Константин и Антиной снова вместе, впервые». Эта необычная пара казалась Зенобию, в зависимости от его настроения, комичной, трагичной или кощунственной. Знатоки искусства и поклонники Антиноя наверняка бы поняли шутку. Константин не попадал ни в одну из этих категорий.

С повторным использованием старого тонди возникла ещё одна проблема. После переделки голова Константина оказалась слишком мала для его тела. Тело нельзя было уменьшить аналогичным образом, не сделав императора меньше остальных фигур, что лишь создало бы дополнительные проблемы. В некоторых случаях эти различия в масштабе были болезненно очевидны, по крайней мере, для Зенобия.

Определенные приемы, использованные при написании изображений, помогли замаскировать несоответствие.

Константин, казалось, не заметил его маленькой головы и не узнал Антиноя. Император был весьма доволен. «Я люблю охотиться», — сказал он, глядя на тондо. «А этот молодой человек со мной — это, полагаю, Крисп? Хотя это тебе, сынок, весьма льстит».

Крисп фыркнул и выглядел скучающим. Он не был любителем искусства.

«Какие императоры были первоначально изображены в этих сценах?» — спросил Константин.

Зенобий идентифицировал фигуры, теперь преобразованные в Константина, которые были заняты войной, охотой или жертвоприношениями.

«И подумать только», — сказал Константин, — «теперь эти изображения изображают не Траяна, не Адриана, не Марка, а меня . Мне это нравится!» Он запрокинул голову и рассмеялся.

«Это как палимпсест», — с улыбкой сказал Кесон. Он как-то поделился этим наблюдением за семейным ужином в Доме Клювов, после чего и Гней, и Зенобий похвалили его ум. Вероятно, поэтому Кесон повторил его сейчас, хотя Зенобий не советовал бы этого делать. Всегда лучше позволить императору самому делать умные замечания.

«Например, что ?» — спросил Крисп.

«Палимпсест», — ответил Каэсо. «Знаете, это такой кусок пергамента, на котором буквы настолько выцвели, что по ним пишут, используя пергамент повторно, хотя иногда всё ещё можно разобрать фрагменты исходного текста. Или школьная восковая табличка, на которой стирают буквы и пишут новые стилусом. Эти скульптуры тоже своего рода палимпсест, не правда ли?»

Крисп подозрительно прищурился и ничего не ответил. У Зенобия сложилось впечатление, что юноша не проводил много времени за книгами, несмотря на старания своего знаменитого учителя латыни.

Зенобий бросил на Константина раздраженный взгляд, опасаясь, что тот тоже может обидеться, но император задумчиво потирал ямочку на подбородке.

«История сама по себе — своего рода палимпсест, — сказал Константин. — Почти всегда можно обнаружить едва заметные следы людей, которые когда-то жили, и их поступков в том или ином месте. Но самим фактом жизни мы стираем прошлое и пишем поверх него».

Кейсо кивнул. «А те, кто придут после нас, в свою очередь, отгладят скрижаль и напишут свою историю», — сказал он. Эта старомодная стоическая логика завела метафору слишком далеко. Теперь Константин прищурился. Кейсо слегка побледнел.

«Мы должны позаботиться, — сказал император, — чтобы история, которую мы пишем, никогда не была переписана. Она должна быть вечной. Неизгладимой. Нестираемой».

Когда отряд двинулся дальше, оставив арку позади, Зенобиуса осенила тревожная мысль. Неужели Константин считал религию палимпсестом?

Неужели он думал, что богов Олимпа можно каким-то образом стереть, а на их место поставить христианского бога? Неужели выцветшие свитки Гомера и Вергилия можно будет переписать трудами Лактанция? Зенобий почувствовал укол вины при одной лишь мысли о таких нечестивых вещах, но также и всепоглощающий ужас, почти физическое ощущение, словно под ногами внезапно открылся люк.

Затем группа совершила экскурсию по месту, где располагался старый Дом Латеранов.

Покои императрицы Фаусты были отделаны с роскошью, и, как сообщается, она осталась очень довольна. Также были завершены более строгие жилые покои и залы заседаний христианского епископа.

Базилика, где христиане должны были молиться, всё ещё строилась. Епископ встретился с ними. Он и император обсудили, какие украшения могли бы подойти. Зенобий понял, что желательно иметь картины и статуи Иисуса и мучеников, но не изображения христианского бога. Внешний вид, атрибуты и даже пол этого божества были всё ещё неясны Зенобию, как, по-видимому, и его поклонникам.

Константин выделил на проект весьма щедрый бюджет. Зенобию всё ещё казалось странным, что император финансировал и активно участвовал в строительстве христианского храма в самом сердце Рима.

— но работа есть работа, сказал он себе, отгоняя сомнения. Кесо же, напротив, словно спокойно воспринимал каждое новое событие, словно всё было совершенно нормально. Какая же огромная разница поколений была между добродушным Кесо и его ярым антихристианским дедом, а Зенобиус кое-как прозябал где-то посередине.

Их последняя остановка была на Форуме, в Новой базилике, которая наконец была закончена и украшена изнутри, изобилуя полированным мрамором и поистине великолепными мозаиками. Хотя Максенций не дожил до этого, его замысел наконец-то полностью воплотился в жизнь.

Но Максенций никак не мог предвидеть, какой объект будет доминировать в пространстве, несмотря на обширность помещения – поистине гигантскую, в семь раз больше натуральной величины, статую Константина, восседающего на троне в апсиде. В конце концов, после долгих препирательств и экспериментов, Зенобий решил сделать статую не из бронзы, а из мрамора. Точнее, голова и открытые части рук и ног были мраморными. Одетые части статуи представляли собой лишь каркас из кирпича, дерева и гипса, покрытый драпировкой. Подобно арке Константина, это сооружение представляло собой мешанину из разнородных частей, собранных по частям, но представлявших собой единое, полностью завершённое произведение искусства.

Мраморная плоть была подкрашена, чтобы выглядеть как живая. В одной руке он держал скипетр, и здесь Зенобий снова добавил свой секретный, провокационный штрих, ведь эта гигантская копия была сделана по образцу настоящего скипетра Максенция, который хранился в соседнем храме Венеры и Ромы, в безопасности, в склепе, куда его поместил Зенобий, и доступ к которому знали только он и Кесон. Пока скипетр, в семь раз больше натуральной величины, держал его поднятым, для Зенобиуса он служил его личным, тайным памятником Максенцию.

Когда группа приблизилась к статуе, луч солнечного света из высокого окна упал на огромный стеклянный шар скипетра. Разноцветные ромбы света заиграли на стенах и потолке.

Зенобий нашел огромную статую довольно гротескной, но Константин, увидев ее впервые, словно бы был поражен собственным изображением. Он повернулся к Криспу. «Как ты думаешь, она похожа на твоего отца?» Он повернулся и встал так, чтобы сын мог видеть его лицо и лицо статуи, которые благодаря игре расстояния и перспективы казались одинакового размера. Крисп нахмурился. «Это немного пугает, насколько она похожа на тебя».

«Нет, нет! Совсем не страшно», — сказала фигура в тёмном одеянии, быстро приближаясь к ним, мягко ступая по блестящему мрамору. «Статуя, на мой взгляд, очень мудрая. И очень благочестивая, глядя не вниз на зрителя, а вверх — возможно, на какой-то божественный символ в небе».

Какой человек, подумал Зенобий, мог просто подойти и вступить в разговор с императором? Пожилой мужчина был хорошо одет в одежды из дорогой ткани, но он явно не был ни сенатором, ни военным. Когда он обменялся с Криспом фамильярным кивком, Зенобий вспомнил, что видел его лицо вдали, в императорской процессии.

когда он вошел в город. Это был Лактанций, христианский учёный, учитель латыни Криспа и автор книги « Смерть гонителей» .

Константин взял мужчину за руку и пожал ему плечо. Лицо его оживилось, приобретя живость, которую Зенобий прежде не замечал.

«Лактантий! Твоё появление благоприятно. Я давно хотел познакомить тебя с Зенобием, потому что именно Зенобий, когда мы впервые встретились, предположил, что мой сон о символе хи-ро перед битвой у Мульвийского моста мог быть вызван воспоминанием о том, что я видел его на каком-то документе или карте, использовавшемся в качестве сокращения для хрестоса ». Константин повернулся к Зенобию. «Но Лактанций, услышав ту же историю из моих уст, предложил совершенно иное объяснение, которое, на мой взгляд, гораздо более понятно: хи и ро — первые две буквы имени Христос . Так вот, ведомый моим сном, я приказал всем своим людям сделать этот знак на щитах».