«Неважно! Я вспомнил эти тонди, я точно знал, где их видел, и привёл тебя прямо сюда. Вот тебе и мой старый мозг, который заржавел!

Вот они, готовые к выкопке, сдуванию пыли, упаковке в ящики, подъему на лебедке и транспортировке.

Почистили, отполировали, покрасили и снова пустили в дело. Представьте себе, кроме меня, возможно, ни один человек на свете их не видел и даже не подозревал об их существовании!

«Они действительно необыкновенные, дедушка».

«Но можно ли их изменить так, чтобы они изображали Константина?»

Зенобиус пробормотал:

«Что ты сказал?» Гней приложил руку к уху.

«Ничего. Разговариваю сам с собой». Зенобий рассказал отцу, что Константин ищет выброшенные работы, чтобы восстановить и использовать их заново, но умолчал о нечестивой идее императора заново высечь лицо Божественного Адриана и заменить его своим собственным. Зачем расстраивать старика?

«Это чудесное открытие, папа. Теперь весь мир снова увидит и оценит их по достоинству. Ну что ж, не будем медлить, мои собратья Пинарии». Он обнял за плечи сгорбленного отца с одной стороны и долговязого сына с другой и прижал их к себе. «Нам предстоит много работы!»

OceanofPDF.com

315 г. н.э.

Как и следовало ожидать, в месяце, названном в честь другого римского завоевателя Рима, Юлия Цезаря, Константин вернулся в город. После поражения Максенция его первое пребывание в Риме было недолгим. Он отсутствовал более двух лет.

Визит был приурочен к празднованию десятого года его правления, сначала как Цезаря, а затем как неоспоримого Августа Запада. Торжества по случаю его Деценналии должны были быть пышными. Среди мероприятий должно было быть официальное открытие некоторых крупных строительных проектов, завершенных в его отсутствие.

Императорская свита въехала в город грандиозной процессией. Толпы людей на Священной дороге и сенаторы на ступенях здания Сената смотрели не только на императора, правившего колесницей, но и на его значительно более молодую жену Фаусту, восседавшую на позолоченной карете. Её красота была очевидна даже издали. Зенобий подумал, что она очень похожа на своего покойного брата Максенция.

В процессии также ехал на великолепном белом коне старший сын императора, Крисп, рождённый от предыдущей жены Константина. Он был ещё подростком, немного моложе сына Зенобия, Кесона, но гораздо крупнее, широкоплечий юноша с теми же суровыми чертами лица, что и у отца, хотя ещё не обветренными и не обветренными временем.

Рядом с Криспом ехал пожилой учёный Лактанций, христианин, в тёмных, мрачных одеждах. Официально он был учителем Криспа по латыни, но, судя по его видному положению в свите, он был гораздо более важным человеком. Некоторые говорили, что он держал на стойком Константине своего рода чары.

Зенобий сомневался в этом, но, будь то придворный философ или почётный мудрец, Лактанций, по всей видимости, имел интеллектуальное влияние на Константина и использовал его на благо христиан. Говорили, что Лактанций стоял за Миланским эдиктом. Это было совместное соглашение, подписанное Константином и его единственным выжившим соправителем, Лицинием, Августом Востока, которое предоставляло «христианам и всем остальным свободу следовать любой религии, какую каждый предпочитает». Этот замечательный указ выходил далеко за рамки простого прекращения гонений. По сути, он лишал жрецов и государство всех религиозных прерогатив и предоставлял каждому человеку в империи право решать, как, когда и кому поклоняться.

Как такая схема будет работать на практике, можно было только гадать.

Кто будет решать, какие праздники соблюдать, к каким оракулам обращаться и какому богу молиться перед битвой? Ситуация беспокоила Зенобия, но он был не так встревожен, как некоторые из его коллег-сенаторов, которые в тяжёлые моменты подозревали христиан в заговоре с целью захвата государственной религии. Зенобию это казалось крайне маловероятным, если не невозможным, ибо как могла горстка неверующих и богоненавистников навязать свою нелепую псевдорелигию подавляющему большинству благочестивых верующих? Это означало бы торжество одинокого, ревнивого бога, которому поклонялись иудеи, над всеми богами Олимпа, а также над их бесчисленными божественными и полубожественными потомками.

Более правдоподобными были слухи о том, что сам Константин стал христианином или подумывал об этом. Но что это могло означать на практике? Неужели император Римской империи перестал бы почитать Юпитера, Аполлона, Солнце и всех остальных богов?

Рост благосклонности христиан к императору в последнее время был предметом многочисленных обсуждений в Доме Клювов. Гней, Зенобий и Кесон по очереди читали друг другу вслух небольшой список книг, о которых, казалось, говорили все. « Правдолюбивый» Соссиан Гиерокл В «Словах к христианам» превозносился Аполлоний Тианский и, в качестве сравнения, высмеивался и порочил Иисуса; автор активно участвовал в суде Диоклетиана и поощрял его преследовать христиан. Христианин Евсевий написал насмешливый ответ Гиероклу под громоздким названием « Против жизни Аполлония Тианского». Филострата, по мотивам параллели, проведенной Гиероклом между Он и Христос .

Гораздо более старый христианский манифест также циркулировал в обществе . «К грекам» было написано давным-давно Татианом, последователем Юстина Мученика, во времена правления Божественного Марка. Татиан выдвинул дикое утверждение, что всегда существовал только один бог, которому поклонялись иудеи, а все остальные существа, называемые богами, вовсе не боги, а всего лишь демоны, причём злобные, о чём свидетельствует их непристойное и жестокое поведение во многих рассказах о них: Юпитер превращался в животных, чтобы соблазнить ничего не подозревающих женщин и склонить их к скотоложеству, Вакх заставил мать съесть собственного сына, Аполлон заживо сдёрнул кожу с бедного Марсия, и все ужасные истории из « Метаморфоз» Овидия , в которых…

боги (или демоны, используя магию) превращали несчастных смертных в животных, камни или деревья.

Татиан, по сути, превратил слово «демон» в ругательство, что впоследствии переняли и христиане. Он утверждал, что люди прошлых веков поклонялись этим демонам лишь потому, что те были умнее и могущественнее людей и сумели отвлечь даже самых умных смертных от существования единого истинного бога.

В ту ночь, после торжественной процессии по прибытии императора, на балконе Дома Клювов Пинарии продолжили чтение совершенно нового произведения советника Константина Лактанция под названием « Смерти «Гонители», в котором автор открыто злорадствовал по поводу безвременной кончины различных императоров, выступавших против христиан, утверждая, что их уничтожение было делом рук христианского бога. Хотя он не называл Максенция гонителем — это было бы откровенной ложью, — Лактанций всё же упомянул о смерти Максенция в своей книге, воспользовавшись случаем невыгодно сравнить его с Константином, которого Лактанций восхвалял на каждом шагу. Подразумевалось, что христианский бог избрал Константина вместо Максенция, превращая приход Константина к власти в божественное деяние.

Книга Лактанция была захватывающим чтением, полным пикантных откровений. Он рассказал доселе «неизвестную правдивую историю» о кончине Максимиана, бывшего соратника Диоклетиана и отца Максенция и Фаусты, которого Лактанций осудил как развратника и насильника. Все знали, что бывший император пытался поднять вооружённое восстание против Константина, потерпел неудачу, был схвачен и затем доведён до самоубийства. Но Лактанций привёл пикантные подробности:

Оказавшись в плену и лишившись всех притязаний на власть, Максимиан составил новый заговор против Константина. Он уговаривал его дочь Фаусту, льстя ей, уговаривая и умоляя предать Константина. Максимиан попросил её распорядиться, чтобы дверь императорской спальни осталась незапертой и лишь слегка охранялась. Фауста согласилась исполнить просьбу отца, а затем немедленно раскрыла заговор мужу. Был составлен план, как уличить Максимиана в момент совершения преступления. Вместо Константина в императорскую постель положили недостойного евнуха, которого должны были убить вместо императора.

Глубокой ночью Максимиан встал и спрятал кинжал в ночной рубашке. Выйдя наружу, он увидел, что всё, казалось, благоприятствует его коварному замыслу. Охраняли его лишь немногие солдаты, и те находились на некотором расстоянии от спальни. Однако, вместо того чтобы прятаться и рисковать вызвать подозрения, Максимиан открыто подошёл к одному из стражников, притворившись испуганным и сказав, что ему только что приснился вещий сон, которым он должен немедленно поделиться со своим зятем.

Стражник проводил его до двери. Максимиану разрешили войти. Подбежав к ложу, он выхватил кинжал и заколол евнуха. Затем он радостно вскинул руки, ликуя от своего преступления и громко провозглашая себя убийцей Константина.

В этот самый момент Константин вошёл в комнату через другую дверь, а за ним последовал отряд солдат. Покрывало откинулось, и открылся окровавленный труп. Убийца, поняв, что его обманули, стоял в ужасе, безмолвный и неподвижный, «словно сделанный из кремня или марпесийского камня», пока Константин бичевал его за злодеяния и грехи.

В конце концов Максимиану разрешили выбрать способ своей смерти, и он повесился.

Прочитав этот отрывок вслух своему отцу и деду, Кэсо отложил книгу и съязвил: «Пожалейте «никчемного» евнуха!»

«Да, можно было бы подумать, что вместо этого они могли бы использовать старый трюк с подушкой»,

сказал Зенобиус.

Кесо рассмеялся: «Как в комедии Плавта!»

«Нет, подушки не кровоточат», — заметил Гней. «Надо было поймать Максимиана буквально с поличным, рядом с трупом. Да, жаль евнуха, но и Фаусту тоже, ведь ему предстояло выбирать, кому умереть — отцу или мужу!»

«Как им удалось заставить евнуха лежать спокойно и не кричать?» — спросил Кэсо.

«Вы думаете, они связали его и заткнули ему рот?»

«Скорее всего, они накачали его наркотиками, чтобы он потерял сознание», — предположил Гней. «Не самая приятная деталь, как бы это ни было сделано — организовать убийство другого человека вместо себя».

«И все же, — сказал Зенобий, — это, должно быть, версия событий, одобренная самим Константином, — официальная версия, — поскольку она исходит от Лактанция».

«Как такой радикальный христианин вообще смог проникнуть в императорский дом? Шарлатан смеет цитировать Вергилия!» Гней покачал головой. В старости стремительные перемены последних лет всё больше сбивали его с толку. Он стал ярым антихристианином и особенно оскорблялся любой критикой или насмешками над Аполлонием Тианским, как это произошло в книге Евсевия.

Гнея тревожило то, что его внук, которому уже исполнилось восемнадцать и который носил фасцинум, вовсе не выглядел антихристианином. Напротив, Кесон был открыт для новых опасных идей, включая идею о том, что христианство может иметь некую реальную ценность, и что Иисус был чудотворцем, более великим, чем Аполлоний.

Зенобий в основном держался в стороне от споров между отцом и сыном. Его обязанность угодить императору, с которым ему вскоре предстояло встретиться лицом к лицу, ставила его в щекотливое положение.

Гней, и не в первый раз, яростно критиковал Миланский эдикт: «Если теперь каждый человек может решать, какие боги существуют, а какие нет, означает ли это, что богов не существует, кроме как в воображении каждого человека? Или же все боги существуют, но любой смертный может свободно выбирать, какие важны, а какие нет? Итак, если я говорю, что Юпитер – царь богов, а вы говорите, что Юпитер вообще не существует или, в лучшем случае, он всего лишь демон, то мы, конечно же, не можем быть оба правы. Один из нас прав, а другой неправ. И, конечно же, правильное мнение должно определять все религиозные обряды и ритуалы, а неправильное – отвергаться, а тем, кто придерживается этого мнения, следует показать свою ошибочность. Результатом этого эдикта неизбежно должен стать хаос – и боги не будут этим довольны!»

«Но, дедушка, ради рассуждения, — сказал Кэсо, — что, если христиане правы , и существует только один бог, их собственный, а все остальные так называемые боги — просто притворщики? Как вы говорите, не может быть, чтобы обе стороны были правы, и, как вы говорите, истинное мнение, несомненно, должно определять все религиозные обряды. В таком случае, если христиане одержат верх, будут ли они вправе преследовать приверженцев старой религии, ведь нечестие одного навлекает на всех божественное возмездие?»

«Если христиане одержат верх»? — Гней содрогнулся. — Кесо, Кесо, Кесо! Я знаю, ты говоришь такие вещи только для того, чтобы подразнить меня, что нехорошо с твоей стороны. Я очень стар, и тебе не следует меня раздражать». Он глубоко вздохнул. — «Мы — я имею в виду Пинариев, но и всех римлян — верны и должны оставаться верными, что бы ни случилось, тому, что…

Христиане теперь презирают «старую религию» именно потому, что она древняя , потому что она – это мудрость, древняя мудрость, переданная нам нашими предками, теми, кто создал этот город и эту империю. Действительно, религия наших предков – самое драгоценное наследие, которое у нас есть.

Тот же принцип применим ко всем областям знания. Взять, к примеру, Галена и его врачебную практику. Перечень известных методов лечения, переданный ему, обладал авторитетом именно потому, что существовал до него. Потребовалось много поколений, чтобы накопить такой обширный массив знаний. Стоит ли врачам просто отказаться от формуляров лечения и начинать всё заново с каждым поколением? Конечно, нет! И всё же именно этого христиане хотят от нас —

Отбросьте всех богов и ритуалы, которые сделали Рим великим и поддерживали наше величие век за веком, в то время как другие города и империи появлялись и исчезали. Мы, римляне, инстинктивно отвергаем всё новое и экзотическое — а что может быть более чуждым римскому образу мышления, чем этот странный наказ иудеев и христиан поклоняться только одному богу?