Максенций вышел из кризиса миротворцем и объединителем множества враждующих группировок в городе. «Мы – один народ, один Рим», – сказал он. Диоклетиан возобновил давно бездействовавшие законы против христиан, которые запрещали им занимать государственную службу, лишали их законных прав и карали тюремным заключением и казнью за отказ соблюдать религиозные обряды. Максенций великодушно положил конец всем подобным преследованиям в Риме и во всех провинциях, которыми он управлял. «Подобные указы лишь разъединяют нас», – сказал он. Конечно, в Риме и западных провинциях христиан было гораздо меньше, чем на Востоке, где зародился этот культ и где происходили большинство трений между христианами и их соседями. В Риме эта небольшая секта была настолько раздираема спорами о тайных учениях, что какое-то время у них даже не было епископа, как они называли своих лидеров. Христиане просто не представляли большой проблемы для Рима.

Максенций не видел смысла привлекать к ним внимание, создавая новых мучеников.

Максенций также завоевал популярность, положив конец схеме Галерия, преемника Диоклетиана, облагать налогами граждан Рима напрямую. Эта идея была беспрецедентной. Римляне облагали налогами других; сами же они никогда не платили. Тем не менее, Галерий послал в Рим сборщиков налогов из отдаленных частей империи для составления списков граждан, инвентаризации и оценки стоимости имущества до налогообложения – словно Рим был завоеванной провинцией! Унизительность этого возмутила каждого римлянина. Максенций отменил эту схему. Он, единственный из многочисленных императоров, казалось,…

понимать главенство столицы и особый статус тех, кто там жил.

Решение Максенция не жить на Палатине, вызвавшее немало споров, было принято. («Слишком старый и затхлый, — сказал он. — От этой плесени трудно дышать!») Пока ветхий Палатинский комплекс капитально ремонтировался, Максенций построил для себя новый дворец на Аппиевой дороге, поручив пинариям контролировать весь проект и отделку. Дворец включал в себя частный стадион и ипподром, где император и его юные сыновья могли наслаждаться верховой ездой и гонками на колесницах.

Максенций заказал множество новых скульптур для украшения всех частей города. Многие из них были его собственными, но самой впечатляющей из новых скульптур стала бронзовая статуя волчицы, вскормившей Ромула и Рема, с выменем, полным молока. Сам Зенобий создал её, и, несмотря на скромные размеры, она стала одним из его самых выдающихся творений. Волчица была посвящена в день рождения Рима.

«Непокоренному Марсу и основателям нашего вечного города, нашим господином императором Максенцием Пием Феликсом, непобедимым Августом». Слова

Слова «вечный» и «непобедимый» были выбраны не случайно, как и посвящение Марсу. Как свирепая волчица защитила Близнецов от любой опасности, так и Марс — через своего благочестивого слугу, императора Максенция — будет защищать город отныне и во веки веков.

Затем случилась трагедия: умер старший из двух сыновей императора, которому тогда было всего четырнадцать, примерно того же возраста, что и Кесон. Весь город погрузился в траур. Сенат, по распоряжению Максенция, обожествил мальчика. Его звали Валерий Ромул. Рядом с новым дворцом Максенций воздвиг храм Ромула-основателя, где разместил мавзолей своего сына.

Именно Зенобий предложил сделать его круглым, чтобы напомнить о древних храмах Геркулеса и Весты. Богато украшенный интерьер делал его похожим на уменьшенную версию Пантеона.

Колосс, которому давно пора было провести капитальный ремонт, был переосвящён как статуя Божественного Ромула, то есть покойного сына Максенция, а не его основателя. Пинарии курировали все предыдущие переделки Колосса, от Нерона до Севера. Все соответствующие чертежи и записи были утрачены в пожаре, уничтожившем их дом и мастерскую на Эсквилине, но Максенций, всегда приверженный традициям, никогда не рассматривал никого, кроме Пинариев, для столь важного и престижного проекта.

Прямо к западу от восстановленного храма Венеры и Ромы, возвышаясь над древним Форумом, возвышался самый грандиозный из проектов Максенция – Новая базилика, здание, где в просторном зале с приподнятой апсидой в дальнем конце от входа можно было проводить сложные придворные церемонии. Это было, безусловно, самое большое здание на Форуме. После полного завершения строительства и внутренней отделки оно должно было стать таким же роскошным, как любой храм или дворец, когда-либо существовавший на земле. Зенобию было позволено проявить всю свою творческую фантазию в этом проекте.

Прогулка Зенобия по городу с сыном наконец привела их в центр города, к древнему Форуму, который Максенций вновь сделал центром мира. Они прошли по недостроенной Новой базилике, затем вошли в обе половины сияющего храма Венеры и Ромы, а затем достигли амфитеатра, где толпа казалась крошечной по сравнению с величественным Колоссом Божественного Ромула.

«Довольно высокий для четырнадцати лет», — съязвил Кэсо. «И такой мускулистый!

Помню, как боролся с настоящим Валерием Ромулом в гимназии. Насколько я помню, он был довольно худым мальчиком.

Зенобиус улыбнулся. Мальчик унаследовал от деда сухое чувство юмора.

Изменение лица статуи, находящейся так высоко в воздухе, представляло собой сложную задачу.

Изменение телосложения никогда не рассматривалось как вариант, поэтому теперь на великолепном пропорциональном теле, которое ранее было телом Сола Непобедимого, виднелось лицо подростка.

Зенобий и Кесон прошли через привилегированные ворота, предназначенные для сенаторов и их семей. Они заняли свои места рядом с весталками. Оглядывая обширный круг амфитеатра, Зенобий заметил огромное количество солдат в толпе. В ответ на надвигающуюся на Рим угрозу Максенций собрал большую армию. Среди них были его собственные солдаты и те, кого он принял от своего покойного отца; были и те, кто перешёл на его сторону от двух других императоров, Севера и Галерия, которые каждый из них оспаривал его право на власть, пытались вторгнуться в Италию и потерпели сокрушительную неудачу; были даже легионы, привезённые из-за моря, из богатой зерном Африки и Мавритании.

Многие из этих войск теперь располагались лагерем к северу от города, по обоим берегам Тибра, готовясь к битве с приближающимся врагом. По всему городу были рассредоточены дополнительные войска. Несмотря на неизбежные трения между солдатами и гражданскими лицами, толпа единодушно поддержала Максенция.

Бурные овации раздались, когда он появился в императорской ложе вместе с женой и маленьким сыном.

Церемония открытия началась с благочестивого воззвания к богам, особенно к обожествлённому Ромулу, основателю города. На арену вкатили огромную копию статуи волчицы Зенобиуса, сделанную из терракоты и раскрашенную под бронзу. Мастерская Пинариев изготовила этот искусный реквизит, и Зенобиус с удовольствием увидел, как он подействовал на толпу, которая разразилась воем. Звук разнесся по всему круглому пространству, достигнув такого грохота, что даже захватчики к северу от города, должно быть, услышали зловещие волчьи вопли.

«Пусть этот звук наполнит их ужасом!» — прошептал Зенобиус.

Его мысли блуждали от волчицы к её детёнышам, о Ромуле и его брате-близнеце Реме, убитом Ромулом при основании города. Человек, собиравшийся напасть на Рим, был своего рода братом Максенция, его зятя, женатого на сестре Максенция. Брачные союзы должны были принести мир. Этот союз провалился. Этот конфликт можно было рассматривать как своего рода соперничество между братьями, как между Ромулом и Ремом, которое закончится только со смертью одного из них. Зенобий коснулся фасцинума под своей тогой и прошептал молитву о победе Максенция, законного и любимого правителя Рима.

Пока вой продолжался, Максенций поднялся с трона. Он подошёл к передней части императорской ложи. Он поднял руки и выразительно взмахнул ими, словно дирижёр хора, поощряя вопли и, казалось, наслаждаясь ими. Затем он запрокинул голову, сложив ладони рупором, и завыл.

Зенобий был знаком с программой событий дня и знал, что вой не был запланирован, а возник совершенно спонтанно.

Максенций воспользовался моментом и, присоединившись к толпе, сделал именно то, что больше всего порадовало бы его слушателей. Люди толкали друг друга локтями и радостно смеялись, снимая напряжение и забывая о страхах.

Постепенно вой стих, перейдя в ликование, а затем перешел в шепот, когда император поднял руки, призывая к тишине.

Он протянул правую руку. Его юный сын шагнул вперёд и вложил в руку отца скипетр – посох, увенчанный металлическим цветком, лепестки которого держали сине-зелёный стеклянный шар – символ Земли, сверкавший на солнце.

Максенций говорил о том, что больше всего занимало умы всех присутствующих: об узурпаторе, пришедшем из Галлии, подобно галлам, напавшим на Рим в древности, и с тем же намерением – разграбить город, поработить его жителей, разрушить храмы и святилища предков, положить конец долгому и славному статусу Рима как столицы империи и центра мира. Захватчик, безусловно, был хитрым военачальником, что делало его весьма серьёзной угрозой – поистине величайшей угрозой для Рима за всю его долгую и славную историю.

Враг Рима был также личным врагом императора. «Сначала он взял в жёны мою сестру, — сказал Максенций, — думая проникнуть в род, гораздо более древний и знатный, чем его собственный, — ведь разве он не сын простой блудницы? Этот брак незаконен и двоеженственен, поскольку он уже был женат на крестьянке».

Зенобий криво усмехнулся, услышав это утверждение, ведь Максенций и его семья едва ли были «римлянами» в строгом смысле этого слова, не в том смысле, в каком римскими были Пинарии, чьи корни уходили в глубь веков. Отец Максенция происходил из паннонского рода, а мать – из сирийского. Но что, в конце концов, означает называть один род древнее другого? Разве все семьи не одинаково древние? Сам Зенобий происходил из смешанной семьи, хотя его мать была не просто варваркой, а, конечно же, царицей, потомком Клеопатры. Его забавляло, что Максенций всегда стремился выставить себя более римлянином, чем самый коренной римлянин.

Максенций продолжал свои нападки на захватчика: «Взяв мою сестру в жены незаконно, этот полуварвар фактически убил моего отца, который так мудро правил столько лет вместе с божественным Диоклетианом. Он непрестанно угрожал и преследовал старика…

предположительно, его собственный тесть, пока он не довёл его до самоубийства. Теперь этот человек хочет свергнуть меня , но не занять моё место. Он не желает становиться правителем Рима, вашим защитником и защитником, потому что не любит этот город. Он презирает Рим! Этот человек скорее галл или британец, чем римлянин, и такой же дикий и кровожадный, как любой варвар. После того, как он вырезал франков и алеманнов и пленил их королей, он устроил игры и отдал своих пленников диким зверям, улыбаясь, видя, как их разрывают на куски, смеясь, когда они кричат, причмокивая губами, когда этих негодяев пожирают заживо! Что такой человек сделает с народом Рима? Если он захватит город, он разрушит ваши храмы, обратит ваших детей в рабство, превратит в посмешище всё, что делает Рим величайшим и благороднейшим из всех.

города на земле. Он твой враг и мой. Он называет себя…

Константин».

При произнесении этого презренного имени многие в толпе разразились насмешками и освистываниями. Другие, особенно женщины, кричали о своей любви к Максенцию. Грандиозный траур молодого и прекрасного императора по умершему сыну Ромулу снискал ему сочувствие всех матерей Рима.

Зенобий внимательно наблюдал за императором. Никогда ещё он не видел столь восторженного выражения на лице. Максенций преобразился. Поклонение толпы, казалось, оправдывало всё, что он сделал за последние шесть лет, одарив Рим таким вниманием, какого город не получал очень давно. Теперь Максенций взял на себя роль спасителя города. Он безвозвратно связал свою судьбу с судьбой Рима. В ответ он просил народ связать свою судьбу с его судьбой. Никакая сцена не могла быть более подходящей для такого события, чем амфитеатр, где весь Рим мог собраться в одном месте и взглянуть на себя. В этот момент город, народ и император были едины.

Когда Максенций поднял руки и снова заговорил, в толпе воцарилась неземная тишина. Все лица обратились в его сторону.

Все взгляды были устремлены на него. «Римляне, нам предстоит сделать выбор.

Константин осадит город, возможно, уже завтра. Рим выдержит такую осаду, я не сомневаюсь. С тех пор, как я стал вашим императором, мы укрепили городские ворота и сделали стены Аврелиана ещё прочнее и выше. В последние дни наши верные солдаты устанавливали на стенах катапульты и баллисты и запасались снарядами, чтобы уничтожать врага на расстоянии. Рим не будет взят!

«Но правильный ли это курс? Стоит ли нам оставаться здесь, в наших стенах, и ждать, что будет? Или… перейти в наступление?

Должен ли я, как ваш император, ваш поборник, выступить из города во главе наших легионов, встретить угрозу лицом к лицу и положить ей конец?

Взглянув на лицо Максенция, Зенобий понял, что император действительно ещё не решил, какой путь избрать. Другие императоры, возможно, искали бы совета у полководцев или философов, у знамений или оракулов, но Максенций, чтобы принять решение, смотрел на сам город – на его гений, воплощённый в его жителях.

«Что же выбрать?» — воскликнул Максенций. «Осада или битва? Битва или осада? Возвысьте голоса! Кричите свой ответ!»

Сначала раздавались лишь отдельные голоса: одни говорили одно, другие – другое. Затем всё больше и больше людей начали кричать. Как и предшествовавший ему вой, этот шум нарастал, пока не стал почти оглушительным.

Оба слова повторялись снова и снова, пока каждое из них не превратилось в непрерывный скандированный гимн.

Битва, битва, битва!

Осада, осада, осада!

Лишь очень медленно, очень постепенно одно слово побеждало другое, и по мере того, как оно набирало силу, склонялись на свою сторону и те, кто был на противоположной стороне. Невидимая сила, казалось, вела людей к единодушному, неизбежному, бесповоротному выбору. Одно слово было выбрано, и все голоса в амфитеатре начали скандировать его в унисон, с небольшой паузой перед каждым произнесением, так что слово звучало так же ясно и отчётливо, как будто его выкрикивал один громовой голос.