Во-вторых, Чудо Дождя произошло после того, как египетский Гарнуфис призвал Меркурия, поэтому Меркурий был богом, принесшим дождь. Буря изображена в виде длиннобородого речного бога на колонне Марка.

Это не изображение бога евреев.

В-третьих, щиты Двенадцатого легиона уже были украшены молниями — символом Юпитера — и были таковыми по меньшей мере столетие, начиная со времён Августа. Они получили своё название не от Чуда Дождя. И поскольку слова и их точное значение имеют значение, я должен отметить, что они называются «Молния Двенадцатого легиона», а не

«Громовой Легион», как вы бы это назвали.

Клодия была невозмутима. «Я прочла истинную версию истории, муж мой, в трудах христианских писателей Аполлинария и Тертуллиана».

Порфирий сморщил нос. Он явно был невысокого мнения об этих авторах.

Титус вздохнул. «Я чувствую себя немного ответственным за распространение подобной чепухи. Я мог бы предотвратить это, когда писал «Тысячелетие » ,

включая все важные детали «Чуда дождя». Но Филипп продолжал требовать, чтобы я сокращал, сокращал, сокращал, и «Чудо дождя» исчезло из книги.

«Тогда он спас тебя от неловкой ошибки, муж.

Филиппу I всегда что-то нравилось. Как бы то ни было, версия событий, изложенная Аполлинарием и Тертуллианом, подтверждается письмом самого Марка Аврелия в Сенат, в котором он восхвалял воинов-христиан Громового легиона…

«Нет, нет, нет! Только не этот старый вздор про письмо, опять! В архивах Сената, жена, я своими глазами читал это письмо, и, обсуждая битву, Марк ни словом, ни словом не обмолвился о вашем вымышленном христианском легионе, который, я настаиваю, следует называть Двенадцатым легионом «Громобой». И более того…»

«Возможно, если бы я увидел это письмо своими глазами, я бы смог судить сам. Я умею читать…»

«Письмо не разрешается выносить из архива, и ни одной женщине туда не разрешено, так что вы знаете, что это невозможно».

По мере того как спор пожилых супругов нарастал, Порфирий и Зенобия обменялись притворно испуганными взглядами и едва сдерживали смех. Как же, должно быть, они оба были ошеломлены, подумал Гней, и лицо его залилось краской, оказавшись в окружении семьи таких интеллектуалов. Он взглянул на сестру, чтобы увидеть её реакцию. Пинария смотрела на Зенобию с почти благоговейным восхищением.

Раздражённый словесной перепалкой родителей, Гней рефлекторно протянул руку сестре, чтобы успокоиться. Пинария отвела взгляд от Зенобии и тепло улыбнулась ему. После смерти супругов и детей каждый из них стал помощником и утешителем друг друга. Гней снова женился, но что же Пинария?

Покосившись на родителей, которые продолжали спорить, он тихо сказал Пинарии: «Не лучшая реклама для брака, не правда ли?»

«Они безумно любят друг друга», — прошептала она в ответ. «Должно быть!»

«А ты, сестра? Не пора ли снова подумать о замужестве? Ты всё ещё очень привлекательна и достаточно молода, чтобы иметь детей.

Разве ты не хочешь иметь собственное хозяйство? Держа тебя здесь, я чувствую, что лишаю тебя величайшего удовольствия и предназначения женщины — рожать детей и быть хозяйкой в собственном доме.

Вопрос, казалось, почти смутил её. «О, Гней, не глупи! Я здесь совершенно счастлива. У меня есть всё, что мне нужно. А если я покину Дом Клювов, кто позаботится о наших дорогих родителях?»

«Возможно, твой гипотетический муж согласится принять их под свою крышу», — сказал Гней.

Их мать услышала эти последние слова и цокнула языком.

«Ты пытаешься избавиться от нас, сынок? Ты должен помнить о первобытном долге каждого римлянина перед своей матерью, восходящем к Ромулу, Рему и той волчице, что их вскормила!»

«Пытаешься заменить меня в качестве главы семейства?» — спросил Титус, подражая жене в притворном смятении. «Хочешь, чтобы Дом Клювов был в твоём распоряжении?

Мешают ли старики вашему новому браку?

«Отец, мать, вы же знаете, что я не хочу…» Гней лишился дара речи, огорчённый тем, что родители дразнят его в присутствии новой жены и главного интеллектуала города. Его недоумение заставило родителей ещё больше его дразнить, к чему присоединилась Пинария. Зенобия и Порфирий переглянулись и усмехнулись.

Гней был не в восторге. Все остальные прекрасно проводили время за его счёт. Вечер прошёл совсем не так, как он надеялся.

Позже, когда Порфирий ушёл, а остальные разошлись по спальням, Гней поднялся по лестнице на крышу и стал расхаживать под ярким лунным светом. Улицы города были погружены во тьму, но со всех сторон доносились далёкие звуки — взрывы смеха, выкрики чьего-то имени, обрывки застольной песни.

В своих фантазиях он представлял, что Зенобия будет так рада его стараниям привести к ней родственную душу, Порфирия, который утешал бы и развлекал её, что будет благодарна и охотно откликнется на его ухаживания. Но когда он приблизился, чтобы обнять её в коридоре, ведущем в их смежные спальни, она настояла на том, что полнолуние не способствует зачатию потомства. Она удалилась в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Перебирая в памяти события вечера и размышляя о горьком разочаровании, Гней всё больше приходил в волнение. Было абсурдно, что он, римский муж — сенатор! — получил отпор под собственной крышей от собственной жены. Это было не просто абсурдно, это было несправедливо — и с моральной, и с юридической, и во всех остальных отношениях.

Он снова оказался в коридоре, слоняющимся возле двери Зенобии.

Это также было абсурдно и неправильно, что ему пришлось бы скрываться, что в его собственном доме не было ни одной двери, которую он не мог бы свободно открыть, ни одной комнаты, в которую он не мог бы сразу войти.

Наконец он поднял руку, чтобы постучать в дверь, и тут из комнаты послышался какой-то звук. Это был какой-то стон. Должно быть, это была Зенобия, но он совершенно не узнал её голос. Ей приснился кошмар или она испытывала физическую боль? Неужели она ушиблась? Его пульс участился. Больше всего с тех пор, как он женился на Зенобии, он боялся, что она последует примеру своей прародительницы Клеопатры и покончит с собой. Он пытался сделать её счастливой. Он сделал всё, что мог. Неужели она настолько несчастна в плену?

Он попробовал ручку, но дверь была заперта. В панике он распахнул дверь плечом и ввалился в комнату.

На ложе Зенобии он увидел не одного человека, а двоих. Они были обнажёнными, и их обнажённые тела сплетались в весьма пикантном сочетании.

Сначала Гней подумал, что это, должно быть, один из домашних рабов его жены, и почувствовал острый укол негодования. Это было поистине типично для римской комедии: честный сенатор оказался обманутым ничтожным рабом! Он задушит негодяя голыми руками и заставит Зенобию смотреть.

Но… тело, обвитое с телом его жены, не принадлежало мужчине, понял он. Это была женщина с пышными бёдрами и довольно большой грудью. И это была не одна из рабынь.

Это была его родная сестра, которая резко повернула голову и уставилась на него.

В течение долгого, странного мгновения он видел то, что видел, и в то же время не видел этого.

Это было настолько запутанно, что его разум не мог этого понять. Это было похоже на то, как будто человек ходит вверх ногами по потолку. Глаза видели, но глаза, несомненно, ошибались, поскольку такой возможности не существовало.

Зенобия и Пинария занимались любовью. Страстной, потной, вызывающей стоны любовью.

Гней застыл на месте, онемев от изумления, совершенно не зная, что ему делать или говорить. Или, если уж на то пошло, думать – хотя единственное, что он, безусловно, испытывал, была ревность: жена отказалась от близости с ним, а через несколько минут занялась подобным с его родной сестрой!

Пинария издала приглушённый мышиный писк и отвела взгляд. Она схватила пижаму и бросилась бежать, проскочив мимо него и выбежав за дверь.

Зенобия же, напротив, ничуть не смутилась и не стыдилась, лишь раздражалась, что он их прервал. «Муж, тебе обязательно было вмешиваться? И как раз когда я была близка к кульминации — удовольствию, которое ты, муж, никогда не мог мне дать, если ты не заметил, пыхтя и сопя на мне».

Гней наморщил лоб. «Пыхтение… и… пыхтение?»

«Как бы вы это назвали?»

«Я бы назвал это попыткой зачать сына!»

Она фыркнула. «Почему бы не дочь, которая пойдёт по стопам матери?»

«Вы имеете в виду поражение и плен?»

Теперь он разозлил её. Зенобия сошла с кровати, голая, если не считать украшений, с растрепанными тёмными волосами и сверкающими чёрными глазами. Её вид ошеломил его. Словно он никогда раньше её не видел.

Он почувствовал внезапный, ноющий жар в чреслах. В то же время он почти испугался её. Он отшатнулся назад, затем повернулся и вышел из комнаты.

Сердце его колотилось. Казалось, он не мог вздохнуть.

В вестибюле ночной дежурный раб прислонился к стене и задремал. Гней постучал его костяшками пальцев по лбу.

Животное вздрогнуло и начало протирать глаза.

«Пойдем со мной», — сказал Гней, отпирая дверь. Он не был таким глупцом, чтобы бродить по темным улицам без телохранителя. «Держись позади меня. Держи дистанцию. Не разговаривай со мной».

Там, где падал свет полной луны, всё было ярким и белым, как кость, но там, где была тень, царила кромешная тьма. Быстро шагая по тусклым улицам, освещённым лишь редкими фонарями или тусклым светом домов и таверн, он вспомнил строчку из Ювенала, вернее, примерно помнил её смысл: ни одна женщина не делает куннилингус другой женщине, в то время как бесчисленные мужчины занимаются минетом и получают его в задницу другим мужчинам.

«Ну, — произнёс он вслух, — видимо, Ювенал не всё знал!» Он оглянулся через плечо. Его телохранитель, вероятно, решил, что его господин сошёл с ума.

С учащённым пульсом, с горящей головой он бесцельно бродил по улицам – или, может быть, не так уж и бесцельно, ведь в конце концов он оказался у великого храма Непобедимого Солнца, построенного Аврелианом. Даже сейчас

В поздний час по обе стороны открытых дверей мерцали жаровни, и изнутри лился мягкий свет ламп. Телохранитель остался на крыльце, когда Гней вошел в роскошное пространство из мрамора и золота, недавно отделанное и удивительно чистое, в отличие от многих древних храмов, обветшалых и заброшенных. Храм был украшен оружием, захваченным у военачальников многих народов, служивших Зенобии, и добычей из Пальмиры – не только драгоценностями, картинами и скульптурами, но и великолепными одеждами с Востока, инкрустированными самоцветами и окрашенными в пурпур, ранее неведомый Риму.

Среди этих сверкающих чудес он оказался перед святилищем, посвящённым самим Аврелианом Аполлонию Тианскому, украшенным изображениями и мощами святого. Гней купил у жреца немного благовония и зажёг его. Он прошептал Аполлонию молитву, прося его даровать ему мудрость и стойкость, а также избавить от жгучей, мучительной, безответной страсти. Но чуда не произошло, и Гней почувствовал себя глупцом – словно влюблённый юноша из какого-то нелепого греческого романа, тоскующий по девушке, которую никогда не сможет получить. Но Гней не был неопытным юнцом, а Зенобия – недоступной принцессой. Она была его женой!

Он покинул Храм Непобедимого Солнца и снова пошёл. Наконец он обнаружил, что приближается к участку великой стены, построенной Аврелианом, – казалось, рука императора маячила повсюду, куда бы он ни шёл.

Гней внезапно обнаружил, что его путь преграждает огромная куча мусора — остатки одного из многочисленных зданий, которые снесли, чтобы освободить место для стены.

Он пытался вспомнить, какое здание здесь когда-то стояло, но стена настолько изменила местность, что он не мог вспомнить. Большая часть груды представляла собой бесформенный щебень, но встречались и фрагменты архитектурных деталей, некоторые из которых были весьма внушительными — изящные резные мраморные украшения, барабаны колонн и пьедесталы.

Он резко вздохнул, увидев среди обломков группу тонди — больших круглых медальонов из мрамора с вырезанными на них рельефными изображениями в натуральную величину.

Когда-то эти массивные скульптуры были ярко раскрашены, чтобы выделяться на фоне разрушенного здания, которое они украшали, но краска давно выцвела, и изображения предстали в ярко-бело-черном свете под полной луной. Почему эти тонди оказались здесь, лежащими на открытом пространстве? Они, безусловно, были слишком ценны, чтобы их уничтожать, но, возможно, их было слишком сложно переместить, пока не будет проведено надлежащее…

Им можно было найти место. То, что можно было увидеть в Риме, – произведения искусства, способные поразить даже персидского императора, – лежащие заброшенными среди руин!

Присмотревшись, он узнал ближайшее тондо, а затем вспомнил здание, которое оно украшало. Всего было восемь тондо, все изображавшие императора Адриана. На одном из них был запечатлён знаменитый эпизод, увековеченный в стихах:

Гней знал эту поэму наизусть – сцена, где Адриан и Антиной охотятся, и император, используя копьё, спасает свою юную возлюбленную от разъярённого кабана. Резкий лунный свет придавал изображению сказочный оттенок, настолько прекрасный, что у него захватывало дух.

Этот момент был жутким. Гней протянул руку и коснулся лица Адриана, а затем лица Антиноя и почувствовал теплое покалывание, которое началось с кончиков пальцев и затем охватило всё тело.

Его, казалось бы, бесцельные шаги привели его к двум самым почитаемым в семье демонам — существам, которые когда-то были смертными, но теперь стали бессмертными.

Разве Антиной мог бы помочь ему больше, чем Аполлоний? Божественный юноша не был чужд страсти. Всегда находились люди, считавшие одержимость Адриана юношей легкомысленной, не понимая, что Антиной утонул в Ниле, чтобы Адриан мог продолжать жить.

Антиной олицетворял не только юношеское совершенство, но и силу неувядающей любви и верности. Что бы подумал Антиной, натолкнись он той ночью на Зенобию и Пинарию? Убежал бы он из дома в ревности и смятении? Или же он ощутил бы некое внутреннее понимание того, что происходило под крышей Гнея, да что там, прямо у него под носом?