Одно из величайших бедствий его правления было рукотворным — резня всего населения города Византия, устроенная разъярёнными римскими солдатами. Галлиен с армией отправился в Византию, убедил злодейских солдат открыть ему ворота и без промедления предал их всех смерти.

смерть. Византия, одна из жемчужин империи, превратилась в город-призрак, населённый стервятниками и волками.

Как однажды заметил Тит: «Неудивительно, что такие люди, как твоя мать, обращаются к странным культам вроде христианства. Разумный человек мог бы прийти к выводу, что боги окончательно отвернулись от человечества, или просто покинули мир, а может быть, и вовсе никогда не существовали».

Галлиен отличался удивительной стойкостью и храбростью, но в конце концов повторил судьбу своих предшественников, погибнув при невыясненных обстоятельствах во время военного похода. Его преемником стал военный из незнатного происхождения Клавдий, казавшийся способным полководцем, но умерший от чумы в Сирмии, вдали от Рима, всего через пятнадцать месяцев правления.

В последовавшей борьбе за власть появился Аврелиан, ещё один военный, тоже незнатного происхождения, лет пятидесяти пяти. До сих пор его правление было подобно комете, сияющей в ночном небе. Будучи ревностным поклонником Солнца, Аврелиан предпочитал сравнивать себя с солнцем, пробивающимся сквозь облака.

В короткие сроки Аврелиан отразил последнюю из варварских угроз с севера – готов – и, главным образом, благодаря дипломатии, вернул себе отколовшуюся провинцию Галлию. Когда Зенобия после смерти мужа попыталась сделать Пальмиру независимым от Рима королевством с собственными имперскими амбициями (она также претендовала на Египет), Аврелиан разгромил её армии и успешно осадил Пальмиру. Он казнил большую часть придворных царицы, включая несчастного философа Лонгина, но пощадил царицу, желая, чтобы она украсила его триумф в Риме.

И какой это был триумф! Кто забудет вид колесницы Аврелиана, запряжённой четырьмя слонами с белой кожей и ярко позолоченными бивнями? За ними следовали ещё двадцать слонов – часть добычи из дворца Зенобии в Пальмире, доставленной морем в Рим.

Гней и его отец, оба сенаторы, участвовали в процессии, шествуя в самом конце, прямо перед Аврелианом. Гней не надел фасцинум, хотя отец практически умолял его об этом. Потеряв жену и сына от чумы и так и не вступив в новый брак, какой ему был прок от семейной реликвии? Несколько лет назад, в день, когда его сыну, если бы он был жив, исполнилось бы шестнадцать и ему бы вручили фасцинум, Гней убрал талисман. С тех пор он на него не смотрел.

Ожидая на плацдарме триумфа, Гней мог видеть контингенты, двигавшиеся впереди него, когда они занимали свои места на Священном

Уэй. Именно тогда он впервые увидел Зенобию.

Включив её в процессию, Аврелиан хотел одновременно показать народу, какую ценную добычу он захватил, и окончательно унизить свою пленницу. Вид Зенобии был одновременно и возбуждающим, и трогательным. Она была украшена таким количеством золота, серебра и драгоценных камней, что едва держалась под тяжестью украшений. Она держала голову прямо, но время от времени пошатывалась – не только от тяжести украшений, но и потому, что её ноги были скованы золотыми кандалами, а руки – золотыми оковами. На шее у неё был золотой ошейник, прикреплённый к кожаному поводку, больше подходящему для собаки, который нес перед ней карлик в пёстром костюме персидского шута, в длинных остроносых туфлях и с накладным носом в форме стоящего фаллоса. Карлик насмехался над ней всякий раз, когда она останавливалась, и подстрекал зевающую, глумящуюся толпу делать то же самое.

Гней был ошеломлён её видом. Как можно было насмехаться или издеваться над столь необыкновенным созданием? Именно так он представлял её себе – почти сверхъестественным существом, прекраснее и величественнее любой смертной женщины. Он повернулся и посмотрел на императора, наблюдавшего за ним с высокой, загороженной площадки над площадкой, откуда он мог наблюдать за толпой, оставаясь незамеченным. Аврелиан, казалось, был доволен сенсационным эффектом, который его пленница произвела на толпу.

Ночь за ночью, после триумфа, Гней не мог заснуть. Он ворочался с боку на бок. Он звал к себе в постель самых красивых рабынь, но не находил в них ни малейшего интереса. Что с ним не так? Годами, с тех пор как он овдовел, его вполне устраивали рабыни и куртизанки. Он и не думал о новой женитьбе. Потеря жены была слишком сокрушительной. Когда в Дом Клювов приходили гости, его овдовевшая младшая сестра, Пинария, служила ему хозяйкой. Она тоже не проявляла никакого желания снова выходить замуж.

Но с того момента, как он увидел Зенобию в цепях, им овладело безумное желание. Гней должен был обладать ею. Он знал, что такое желание недопустимо, иррационально, но оно всё равно преследовало его, каждый час бодрствования, а затем и во сне. В домашнем святилище он молил Антиноя, чтобы его невозможная любовь нашла выход, но избегал святилища Аполлония.

Единственной правильной молитвой к мудрецу из Тианы было бы полное избавление от такого земного желания, но Гней не мог отказаться от своей одержимости.

Наконец Гней отправил императору письмо с просьбой об аудиенции.

Аудиенция была предоставлена.

Восседая на золотом троне на высоком возвышении, Аврелиан был буквально ослепителен. Его пурпурные одежды были расшиты золотыми нитями и бесчисленными драгоценными камнями всех цветов радуги. На голове у него красовалась золотая диадема с сияющими шипами, отчего казалось, будто от его лба исходят острые лучи золотистого солнечного света. Его придворные соблюдали протокол, вдохновлённый королевскими дворами Востока, так что, прежде чем Гней наконец встретился лицом к лицу со своим господином, пришлось пройти через множество этапов официальной церемонии.

В начале его правления некоторые говорили, что новый император — всего лишь очередной грубый солдат из крестьянской семьи. Так Аврелиан пытался доказать их неправоту. Но Гнею казалось, что именно скромное происхождение Аврелиана объясняло его тягу к показной роскоши и требование, чтобы все ему преклонялись. Такие эрудированные, высокородные мужи, как божественный Марк, никогда не нуждались в подобных атрибутах для укрепления своей уверенности в себе или для демонстрации своей власти.

Хотя Гней запросил личную аудиенцию, они были далеко не одни. Вокруг стояли секретари и придворные. Между ними уже сложились деловые отношения благодаря работе Гнея на стене. Аврелиан начал разговор, сказав, что он большой поклонник истории, написанной отцом Гнея. Каким бы ни было его воспитание, император был достаточно старомоден, чтобы начать с комплимента семье своего гостя, и достаточно проницателен, чтобы понимать, что римских аристократов легко обезоружить любезностями, которые ничего не стоили.

«Сколько лет твоему отцу?» — спросил Аврелиан.

«Шестьдесят четыре, Доминус».

«Ага, тогда он ненамного старше меня. Возможно, он проживёт достаточно долго, чтобы написать о моём правлении. Если я доживу до того, чтобы о нём стоило рассказать».

«Господин, за очень короткое время ты уже совершил дело многих жизней», – сказал Гней. Он знал, что слова звучат льстиво, но говорил искренне. «Ты воссоединил империю, ты построил великолепные новые стены, ты привёл Рим к победам над вандалами, джутунгами и сарматами. Даже самые бедные жители Рима поют тебе хвалу, благодарные за увеличение пособия». Это была определённо правда. Хлебное пособие теперь выдавалось ежедневно, а не ежемесячно, и регулярно включало вино, свинину, соль и оливковое масло.

Аврелиан, казалось, был доволен. «Вы прекрасно осведомлены о моих достижениях, сенатор Пинарий. Возможно, вам, а не вашему отцу, следует стать моим придворным историком». Гней был ошеломлен этим предложением…

Он не унаследовал отцовского образа действий, но Аврелиан не стал дожидаться ответа. «Рад, что вы упомянули о пособии. Всё остальное, конечно, очевидно, но я не только отбросил варваров и защитил Рим стеной, но и спас его народ от голода. Это было возмутительно, что римляне буквально голодали в своих домах, а практически все фермы и виноградники в Италии лежали под паром, потому что варвары причинили такой ущерб».

Я вернул фермеров и виноделов к работе. Я кормлю людей. И угощаю их вином, чтобы они могли насладиться моими представлениями.

Потому что именно так поступают императоры . Но вы, сенатор Пинарий, выглядите вполне сытым, так что, думаю, вы здесь не для того, чтобы поблагодарить меня за подачку. Зачем вы здесь?

Гней глубоко вздохнул. «Что станет с царицей Пальмиры?»

Аврелиан нахмурился. «Во-первых, Зенобия не царица. И никогда ею не была. Пальмира никогда не покидала владения Рима. Она и её муж собирали войска, чтобы сдерживать персидскую угрозу, но делали это от имени Рима. После смерти мужа Зенобия, похоже, неправильно поняла эти отношения. Она посадила на трон своего юного сына. Она сама стала носить диадему, то есть, когда не носила шлем и воевала верхом».

«Эти истории правдивы? О том, как Зенобия ведёт людей в бой?»

Аврелиан кивнул. «Я подумывал о том, чтобы надеть на неё воинские доспехи для триумфа – пусть римляне хоть раз увидят настоящую амазонку, а не ту, что сражается на гладиаторских рингах, – но решил отказаться от этой идеи. Тогда она выглядела бы скорее побеждённой соперницей, чем трофеем, а какой римлянин мог бы гордиться победой над женщиной на поле боя? Выскочка, претендующая на трон, отягощённая золотыми цепями – это другое дело. Августу так и не удалось показать Клеопатру во время своего триумфа. Египетская царица покончила с собой, чтобы не попасть в плен. Но Зенобия, хоть и утверждает, что происходит из рода Клеопатры, – другое дело. Когда мы взяли город, она бежала из Пальмиры, надеясь найти убежище у персов, но я выследил её – и поймал!» Он с ухмылкой посмотрел на это воспоминание. «Мужчинам в толпе, безусловно, понравилось видеть её в процессии. Женщинам тоже. Всем им нравилось видеть, как унижают надменную красавицу».

«Но… что с ней будет?» — спросил Гней, чувствуя, как пересохло во рту.

«Я ещё не решил. Её сын мёртв. Я бы и его выставил напоказ в цепях, но ему удалось избежать кандалов на корабле, пересекавшем Босфор, и выпрыгнуть за борт. Мои люди нашли его тело, выброшенное на берег. Думал ли он о побеге или намеренно утопился?

Когда я сообщила его матери эту новость, на её лице не отразилось ни малейшего проблеска эмоций. Она либо очень сильная, либо совершенно бессердечная.

Гней вспомнил о смерти своего сына и заплакал, как ребёнок.

Он потерял любимого сына, как и Зенобия, и они оба потеряли супруга. Он почувствовал к ней укол сочувствия. Разве она не могла испытывать к нему того же?

Аврелиан загибал пальцы. «У неё теперь нет ни мужа, ни сына, ни царства. Казнь Зенобии сейчас может показаться грубостью или признанием того, что она представляет угрозу, или, по крайней мере, когда-то представляла. Но её вряд ли можно отпустить на свободу, чтобы она замышляла злодеяния, а она более чем способна на это. Я виню её во второй осаде Пальмиры. Я решил проявить милосердие и пощадить город, когда взял его в первый раз. Но потом, по пути обратно в Рим, город восстал, и египтяне тоже, заявив, что всё ещё верны Зенобии и её отродью. Как она умудрилась затеять мятеж, находясь в плену, я не знаю, но она достаточно хитра. Поэтому я повернул назад. Мне пришлось устроить одну кровавую баню в Египте, а другую в Пальмире. Мерзкое дело! Ну и что теперь? Полагаю, мне следует держать её под постоянной охраной в каком-нибудь подходящем удалённом месте, возможно, на каком-нибудь маленьком острове…»

«Я хочу жениться на ней!» — выпалил Гней.

Аврелиан долго смотрел на него, а затем рассмеялся. «Если под жениться на ней ты подразумеваешь соитие с ней, то каждый мужчина, видевший её, испытывал то же самое желание». Он многозначительно посмотрел на некоторых придворных, которые хихикали и смеялись.

«Я серьезно, Доминус».

«Да, я вижу. Сколько вам лет, сенатор Пинарий?»

«Сорок два, Доминус».

«И вдовец, насколько я помню». Как и все хорошие генералы, Аврелиан обладал прекрасной памятью на личные данные своих подчинённых.

«Моя жена умерла от чумы много лет назад. Как и мой сын».

«Овдовевший, бездетный римский сенатор хочет жениться на Зенобии Пальмирской, а потом что? Наплодить маленьких пальмирских выскочек, которые будут доставлять мне неприятности, когда я состарюсь и поседею?»

«Я… не думал так далеко вперед».

«Тебе стоит это сделать, если ты когда-нибудь захочешь совокупиться с этой сукой. Разве ты не знаешь, какое условие она наложила на своего мужа? Перед свадьбой она сказала Оденату, что согласится на совокупление с ним только с одной целью – зачать детей, и если у неё не будет подходящего для этого времени, она не допустит его в свою спальню. Бедный Оденат действительно согласился на её требования. Что ж, такого мужчину вряд ли можно назвать мужчиной, а такую женщину – женщиной!»

Придворные рассмеялись. Гней почувствовал, как его лицо запылало. «Всё равно, господин…»

Аврелиан задумчиво кивнул. «Оставить её здесь, в Риме, возможно, было бы предпочтительнее, чем сослать на какой-нибудь остров. Легче за ней присматривать. Я бы ожидал, что её муж будет именно это делать — не спускать глаз с неё. Не должно быть никаких заговоров или интриг, никаких контактов с кем-либо из её старых друзей и родственников из Пальмиры».

«Как пожелаете, Доминус».

«И — как мужчина мужчине, сенатор — я думаю, вы должны понимать, что она пришла к вам… не нетронутой».

«Если вы имеете в виду…?»

«Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Если она скажет тебе, что никогда не подчинялась ни одному мужчине, кроме как ради ребёнка, ну, спроси об этом кого-нибудь из моих старших офицеров».

«Вы хотите сказать, что они…?»

Аврелиан ухмыльнулся. «Только после того, как я сделал свой ход. Несколько ходов, я бы сказал.