Она любила рассказывать эту историю. «Но однажды, когда я осмелилась выйти с рабами – нам нужно было как-то найти пропитание – я проходила мимо дома соседа и услышала пение внутри. Не печальное пение, а радостную песню, песню чистой радости! Меня потянуло внутрь, и что же я увидела? Множество кроватей, тесно стоящих в каждой комнате дома, и на этих кроватях лежали мужчины, женщины и дети, которые были безнадежно больны, некоторые из них были на грани смерти. Я была в ужасе и страхе, но также полна изумления, потому что люди в этом доме ухаживали за больными, заботились о них, поили их водой, чтобы утешить, вытирали им лоб, не боясь прикасаться к ним, даже целовать их в лоб. Что это было за место? Что это были за люди?»

«Христиане», — процедила Пинария сквозь зубы. В этом слове сквозила ненависть.

«Да, христиане! Они не боялись ухаживать за больными и умирающими.

На самом деле, они считали это долгом, долгом друг перед другом и перед своим спасителем Иисусом Христом. «А что, если вы сами заразитесь чумой?» — спросил я. «Что ж, тогда и нас заберут домой к Нему, к лучшей жизни после этой, к жизни вечного блаженства, свободной от бремени наших смертных тел».

«Но разве вы не видите, как они страдают?» — спросил я, потому что, куда ни глянь, повсюду царил ужас. Пока не увидишь собственными глазами, не сможешь представить, насколько ужасны последние стадии болезни. После того, как кишки превращаются в воду, а лихорадка сжигает тело изнутри, наступает глухота и слепота, а затем сгнившие руки и ноги, целые конечности превращаются в гниль…»

«Мама, пожалуйста!»

«Я знаю, тебе трудно слышать, как я говорю об этих вещах вслух.

Можете ли вы представить себе такой ужас вокруг себя, в каждый час?

день? И я спросил людей в том доме: «Разве вы не видите? Разве вы не боитесь?»

«И они ответили: «Мы, конечно, видим все это — и завидуем умирающим, ибо им повезло идти впереди нас».

«Ты им завидуешь ?» — спросил я, не доверяя своим ушам.

«Да. Зависть — это грех, конечно, и за этот грех мы молим о прощении.

Ни один смертный не должен спешить к мученичеству, но если мученичество придет, мы должны признать его таким, каково оно есть, не ужасом, которым его считает мир, а благословением нашего вечного и любящего отца, который хочет, чтобы мы познали всю хрупкость нашей смертной оболочки, прежде чем мы стряхнем ее, ибо как мы можем по-настоящему оценить прекращение боли, если мы не испытали боли, и чем более мучительной, тем лучше?

«А потом они пригласили меня присоединиться к ним — я думаю, они увидели, как отчаянно я этого хотел, — и я так и сделал, ухаживая за больными и слушая, как сиделки рассказывали истории об Иисусе и его последователях, и мало-помалу мое сердце открылось…»

«Как цветок, тянущийся к солнцу!» — воскликнула Пинария. «Да, мама, мы всё это уже слышали!»

«Если бы ты только услышала и поняла », — сказала Клодия, протягивая руку. В её глазах читалось смятение, но она не переставала улыбаться. Пинария отдернула её руку.

«Кажется , я пойму, — тихо сказал Титус. — Думаю… я, возможно, найду способ…»

«Да, муж?» Лицо Клодии просветлело.

«Вы должны отвезти меня в один из этих домов, где о больных заботятся ваши собратья-христиане».

Пинария была в ужасе. « Папа? Посреди ночи? Когда варвары собираются убить нас всех? Ты этого хочешь? Последовать за матерью в сумасшедший дом?»

«Да. Чем быстрее, тем лучше».

На следующее утро импровизированная армия римлян, собравшаяся вдоль Фламиниевой дороги, приготовилась выступить к Мульвийскому мосту, чтобы встретить варваров, если они осмелятся переправиться.

«Сбор продолжался всю ночь, — сказал Гней отцу, которого он только что нашёл в толпе. — Мы подняли всех годных к службе мужчин…

И немало из таверн! Мы отделили послушников от армии.

Ветераны, собранное и выданное оружие. Какой беспорядочный, хаотичный бардак!

Что думают боги, глядя на нас? Они испытывают нас на каждом шагу.

Боги сеют раздор во всех уголках империи, посылают германцев и персов через наши границы, даже позволяют схватить и сделать рабом нашего императора, а теперь ещё и это. Орда варваров собралась у стен города, и это всё, что мы можем сделать? Несомненно, когда Галлиен вернётся, если он вообще вернётся, он обнаружит Рим грудой дымящихся руин. Или, что ещё хуже, варвары всё ещё будут здесь, живя как завоеватели, не торопясь, обезглавливая сенаторов и насилуя наших женщин…

«Сынок! Прекрати болтать!» — Титус схватил его за плечи. «Надежда ещё есть. Сбор привлёк огромное количество вооружённых людей, гораздо больше, чем я ожидал».

По правде говоря, глядя на все эти ржавые мечи и плохо подогнанные доспехи, на мальчиков с широко раскрытыми глазами и седовласых мужчин, Тит вспомнил известный исторический эпизод – уничтожение Цицероном жалкого повстанческого войска Катилины, вооружённого кольями и шлемами из тыкв. Это войско, если можно так выразиться, было не таким уж жалким, но всё же жалким.

Импровизированное войско двинулось по Фламиниевой дороге, а затем рассредоточилось вдоль берега Тибра, стремясь казаться как можно более многочисленным. Над рекой висел густой туман, скрывая противоположный берег.

Возможно, это и к лучшему, подумал Тит. Необученные римляне могли бы нарушить строй и бежать при виде грозного противника. Но с противоположного берега реки доносились приглушённые туманом звуки: крики на каком-то варварском языке, звуки рогов, ржание лошадей. Неужели это шум варварского войска, готовящегося переправиться через мост? Может быть, они плывут по воде на плотах? Густой туман, казалось, делал возможным всё.

Многие римляне от страха дрогнули.

Но когда солнце взошло, и туман медленно рассеялся, Тит увидел поразительное зрелище. Орда варваров была на последней стадии отступления. Должно быть, они снялись с лагеря и начали отступление ещё до рассвета. Осталось лишь несколько отставших. Некоторые оглядывались через плечо, делали непристойные жесты и выкрикивали через воду то, что Тит принял за оскорбления. Затем они исчезли.

«Ха! Что за кучка трусливых хнычущих людей!» — крикнул кто-то неподалёку.

Тит узнал этот раздражающий голос. Он обернулся и увидел Мессия Экстриката, который чуть не приплясывал от восторга. «Вы все видите, что произошло?

Понимаете? Один наш вид заставил их поджать хвост и бежать! Как и положено никчёмному варвару, когда он видит римлянина!

«Чепуха, — сказал стоявший неподалёку мужчина, ещё один сенатор. — Оглянитесь вокруг!

Мы не представляем собой ничего устрашающего. К тому же, туман был слишком густым, чтобы они нас заметили. Это сделали не мы, а боги. Боги услышали наши молитвы и наполнили сердца врагов страхом. Хвала богам!

«Это то, что случилось? Это было чудо, отец?» — спросил Гней.

Возможно, боги каким-то образом смутили их, заставив увидеть на воде иллюзию – настоящую римскую армию, готовую их встретить. Говорят, что подобные вещи случались – например, Чудо дождя, спасшее армию Марка Аврелия, когда гигантский бог дождя спустился с небес и напугал варваров, а затем своим могучим дыханием сдул их и затопил потопом.

Тит улыбнулся. «Если бы только всемогущий Юпитер сделал именно это – появился с неба, словно бог в конце пьесы, и уничтожил этих варваров. И, возможно… в какой-то будущей версии сегодняшних событий… именно это и произойдёт. Историкам будущего придётся придумать какое-то объяснение, поскольку никто не узнает… истинной истории».

«Папа, о чём ты говоришь? Это как-то связано с твоим

«секретная миссия» прошлой ночью?»

«Если ты достаточно смелый, чтобы перейти со мной Мульвийский мост, я тебе покажу».

«Сколько нужно храбрости, чтобы войти в пустой лагерь? Но почему ты такой мрачный, папа? Нам следует радоваться».

«Ещё нет. Ещё не совсем…»

Несколько конных разведчиков, все седовласые ветераны, переправились на другой берег, чтобы убедиться, что варвары действительно ушли. Пешие Тит и Гней последовали за ними через Мульвийский мост.

Вокруг них виднелись руины огромного, поспешно оставленного лагеря. Несколько рабов и римских пленников остались, но ни одного воина не было видно. Конные разведчики отправились отслеживать отступление армии.

Тит и Гней остались среди мусора и тлеющих костров.

Тит, казалось, искал что-то или кого-то. Внезапно он ахнул. Гней последовал за ним и увидел группу трупов, человек двадцать или больше, мужчин и женщин, одетых в скромные туники, и все они были пронзены стрелами. Некоторые лежали на земле, другие – на ручных повозках.

Столько, что один человек мог бы толкнуть по дороге. По мере того, как они приближались к телам, Тит всё больше начинал волноваться, дрожа и заламывая руки. Гай подошёл к ближайшей повозке, посмотрел на пронзённое стрелой тело, затем отскочил назад и вскрикнул.

«Чума! Папа, это же жертвы чумы. Все!»

«Только бедолаги в повозках, сынок. Кто-то должен был перевезти эти повозки через мост задолго до восхода солнца. Для этого требовался здоровый мужчина. Или женщина. Очень храбрый мужчина или женщина, должен добавить. Достаточно храбрый, чтобы ухаживать за такими больными, и достаточно храбрый, чтобы встретиться с варварами лицом к лицу. Мертвы, все до одного! Я боялся, что всё закончится именно так, но всё же надеялся…»

«Что я буду жить?» — Клодия вышла из-под одной из телег.

Гней был поражен, увидев свою мать.

Тит заплакал от облегчения и бросился обнимать её. «Ты храбрая женщина! Ты очень глупая, очень храбрая, прекрасная женщина!»

«Недостаточно храбрая», – сказала она, тоже плача. «Я собиралась умереть вместе с остальными – стать мученицей рядом с ними. Но в последний момент, когда появились лучники, я потеряла мужество. Я спряталась! Я слышала крики, когда стрелы попадали в цель, и стоны страданий, когда они умирали. Но не я. Я оставалась на месте, дрожа как осиновый лист. Я была трусихой…»

«Нет, жена! Ни одна женщина из тысячи, из ста тысяч не осмелилась бы сделать то, что сделала ты. Ты и твои друзья спасли город!»

Из укрытия вышла ещё одна фигура – пожилой мужчина, выглядевший слегка ошеломлённым и криво ухмыляющийся. «Я сделал всё точно по вашему указанию, сенатор.

И, как и твоя жена, я сумел спастись от стрел. Надеюсь только, что не подхватил чуму.

Гней посмотрел на мать и отца и покачал головой. «Я не понимаю».

«Этот человек — Квинт Гораций, — говорит Тит. — Самый храбрый человек в Риме, осмелюсь сказать! И наш спаситель в этот благословенный день. Он не христианин, как все остальные, а отставной военный курьер с многолетним опытом.

Он говорит на нескольких варварских языках, в том числе на скифском.

Старик лучезарно улыбнулся. «Должен сказать, сенатор Пинарий, сегодня я превзошёл самого себя. За эти годы я встречался со многими варварами в самых опасных ситуациях и научился сохранять мужество, несмотря ни на что, но сегодня я показал лучший спектакль в своей жизни! Как вы и просили, я сказал им, что Рим полон чумы, и в качестве доказательства мы привезли с собой несколько…

Больные и умирающие. Эта группа скифов пришла издалека и так быстро добралась сюда, что они слышали о чуме лишь понаслышке, но ещё не видели её. Когда они увидели, что она делает, и когда я рассказал им, как легко она распространяется – одним взглядом, – их вожди провели спешное совещание. Они отдали приказ отступать». Его улыбка исчезла. «Я думал – я надеялся – что это конец. Но варвар хотел убедиться, что никто из больных не последует за ними. Я слышал, как они зовут лучников. Я крикнул христианам на латыни, призывая их бежать. Но они стояли там, где стояли, рядом с повозками. Я понял, что бегство только привлечёт к себе внимание, поэтому спрятался, как мог».

«Мы видели, как приближаются лучники, — сказала Клодия, сдерживая слёзы. — Мы знали, что сейчас произойдёт. Вместо того чтобы бежать, мы взялись за руки и молились, а потом пели, как храбрые христиане, которых Нерон расправился с ними. Но я… я потеряла мужество… я высвободила руки… я проскользнула за остальных, а затем нырнула под повозку…»

«Теперь я понимаю, папа», — сказал Гней. «Ты использовал чуму, чтобы прогнать их. Никакие разговоры о ней не напугали бы их. Им нужно было увидеть своими глазами, что она делает с людьми. И кто, кроме христиан, был бы настолько склонен к самоубийству, чтобы взять на себя такую миссию?» Он нахмурился. «Но что ты имел в виду вчера вечером, когда говорил, что позаимствовал эту идею у Мессия Экстриката?»

Вчера в Сенате он высмеял мой призыв к оружию, предложив мне вербовать зачумлённых для борьбы за город. Меня осенила мысль: кто лучше напугает варваров? Но как заставить захватчиков увидеть больных своими глазами? Даже если бы больные согласились на такое задание, они не могли бы идти. Здоровым добровольцам пришлось бы поднимать их на повозки и везти через мост в лагерь варваров. И кто добровольно взялся бы за такое опасное дело? Только христиане! Только такие люди, как твоя мать, могли быть такими безрассудными и храбрыми. Они не боятся ни чумы, ни варваров. Смерть им не страшна. Что касается Горация, то он, конечно, не христианин, но он выполнил мою просьбу из-за своего великого патриотизма – и лишь отчасти, я уверен, из-за обещанной мной огромной награды. И вот теперь зачумлённые и христиане спасли город!

«Этот глупец Экстрикат думал, что во всем виноват вид нашей разношерстной армии», — сказал Гней, презрительно посмеиваясь.

«В этом он не совсем неправ», — сказал Гораций. «Пока я прятался, варвары отступали, пока их не осталось совсем немного. Туман, должно быть,

поднялись ровно настолько, чтобы можно было разглядеть смутно римлян на другом берегу реки.

Я слышал, как один из варваров сказал: «Если они все так больны этой чумой, как они могут собрать столько людей, чтобы противостоять нам?» У меня упало сердце. Если бы они заподозрили подвох, то, возможно, остановили бы отступление. Но тут другой сказал: «Но посмотрите на них! Видели ли вы когда-нибудь кого-нибудь более жалкого! Если это лучшая армия, которую может собрать величайший город на земле, если чума настолько ужасна, мы не можем уйти так быстро. В Италии должны быть другие города, не такие большие и богатые, но, возможно, свободные от чумы. Уходите скорее и не оглядывайтесь!»