Разъярённая толпа, потерявшая всякое самообладание, заставила его замолчать. Люди принялись убивать христиан дубинками, ножами или голыми руками. Небольшой уголок Форума напоминал мясную лавку, залитую кровью и расчленёнкой.

Содрогнувшись, Тит схватил Гнея за руку и как можно быстрее бросился прочь от хаоса, поспешив к зданию Сената.

Как любой благочестивый римлянин, он сочувствовал гневу толпы и озлоблению сына, но в то же время его пробрал холодок, ведь среди его домашних был человек, который был христианином или, по крайней мере, называл себя таковым. Тит не мог вынести этой мысли: его собственная жена называла себя христианкой!

Гней потерял жену из-за чумы, но Тит чувствовал, что потерял и Клодию – не из-за чумы, а из-за чумы, называемой христианством. Из всех трагедий, постигших его и его семью в последние годы, эта порой казалась ему самой страшной и, безусловно, самой постыдной. До сих пор ему удавалось оградить Клодию от суда, но это было нелегко.

Наконец они добрались до здания Сената. Пока Тит входил, Гней и рабы остались снаружи на ступенях вместе со свитой других сенаторов, уже находившихся внутри.

Перед Алтарём Победы Тит остановился, чтобы произнести краткую молитву. Затем он приготовился присоединиться к шумному собранию, которое уже шло.

Ситуация была ужаснее некуда. К северу от города внезапно появилась армия варваров — одни говорили, что это скифы, другие — что джутунги, — а у Рима не было армии, чтобы защитить себя . У него даже не было оборонительных стен. Много поколений назад город вышел за пределы своих древних стен, и даже они пришли в упадок. Кто бы мог подумать, что Риму, находящемуся в самом сердце империи, понадобятся стены?

К императору Галлиену были отправлены гонцы, но он находился в сотнях миль отсюда, за Альпами, сражаясь с новыми варварами вдоль германской границы. Каким-то образом этот отряд, прозванный особенно кровожадным, проскользнул мимо всех легионов. Ходили слухи, что они прибыли в Италию на кораблях. Спешно миновав другие города, которые они, возможно, разграбили, они устремились к Риму, словно кинжал, направленный в самое сердце цивилизованного мира.

Со времён божественного Марка варварам удавалось проникать в Италию несколько раз, каждый раз пугая римлян, но никому из них так и не удалось добраться до города. Совершенно не готовый к такой угрозе, римский народ был в панике. Сенаторы тоже.

В зале царил беспорядок: многие сенаторы требовали, чтобы их выслушали. Как и в случае с толпой на Форуме, Тит чувствовал себя обязанным навести порядок. С момента своего избрания в Сенат он стал превосходным и убедительным оратором; и Валериан, и Галлиен обращались к нему для написания и произнесения речей. Тит не был военным и не достиг высоких должностей, таких как консульство, но он посвятил свою жизнь изучению великих людей прошлого, часто сочиняя для них речи; придумывание подходящих слов для покойных полководцев и царей было частью ремесла историка. Титу достаточно было представить себя на их месте, и нужные слова легко приходили ему в голову.

У него также был очень громкий голос. Он неоднократно призывал к тишине, и наконец привлёк внимание присутствующих.

«Сенаторы! Мы не можем рассчитывать на помощь императора. Он и его войска слишком далеко. Мы должны полагаться только на себя».

Снова раздались крики, но Титу снова удалось успокоить присутствующих.

«Сенаторы! Позвольте мне напомнить вам о последнем нападении варваров на Рим, когда галлы разграбили город, — сотни лет назад, в ранние годы Республики. В тот легендарный случай горстка римлян отступила на вершину Капитолийского холма и так и не сдалась. Однажды ночью варвары взобрались на скалу и, возможно, перебили бы их всех внезапным нападением, но крик священных гусей Юноны предупредил римлян. Среди задокументированных имён тех храбрых римлян, что восседали на вершине Капитолия, была весталка по имени Пинария — моя дальняя родственница, в чём я, без сомнения…»

«А может быть, ваш прямой предок? Возможно, эта весталка Пинария родилась от непорочного зачатия, как мать христианского человеко-бога!»

Тит увидел, кто это пошутил, и не удивился. Сенатор Тит Мессий Экстрикат был его давним политическим противником. И кто, как не Экстрикат, мог так безвкусно пошутить — не просто изобразить беременную весталку, но и приравнять её к христианке!

Тем не менее, Экстрикатус вызвал у собравшихся несколько смешков, хотя их смех потонул в хоре неодобрительных возгласов.

Тит проигнорировал отвлекающий манёвр. «Сенаторы! Достойны ли мы наших предков? Достойны ли мы стать легендой?»

«Но как?» — спросил Этрикат. «Среди нас нет ни одного способного полководца — все компетентные командиры либо сражаются на границах, либо где-то в глубинке, подавляя мятежи. В городе даже преторианской гвардии больше нет — спасибо тому или иному императору, который её распустил. Нам некому вести нас. Никому! И некому вести. У нас нет армии » .

«Тогда мы должны сами возглавить войско!» — воскликнул Тит. «Мы должны вооружиться всем оружием, которое найдём, и собрать всех трудоспособных граждан, начиная с ветеранов войны, но также и стариков, и молодых, и даже гладиаторов и рабов…»

«Почему бы не женщины, раз уж вы этим занялись?» — спросил Экстрикатус.

«Почему бы и нет, если они готовы сражаться?»

«Или, может быть, те, кто страдает от чумы?» — съязвил Экстрикатус. «Умирающих в городе больше, чем живых. Они бы хотя бы пополнили ряды!»

«Вы насмехаетесь и издеваетесь, сенатор Экстрикатус, как обычно, даже в этот ужасный момент, но я говорю, что любой, кто может взять оружие, должен присоединиться к нам! Мы должны немедленно вооружить лучших из имеющихся у нас сил, а затем выступить навстречу этой отвратительной орде варваров и либо перебить их всех до последнего человека, либо погибнуть самим. И прежде чем мы приступим к этому почётному делу, мы должны испросить благословения наших предков и всех богов, прежде всего Юпитера Всевышнего и Наилучшего, и все мы должны вознести молитву перед Алтарём Победы. Она никогда не покидала нас, как и отец Юпитер. Римский сенат существует более тысячи лет, и я лично верю, что он просуществует ещё тысячу. Но если это случится, мы должны встать на сторону богов и молиться, чтобы они поддержали нас».

Собрание устроило ему бурную, продолжительную овацию. Когда шум утих, Тит созвал сенаторов, которых знал лучше всего, и приступил к их организации.

В ту ночь с крыши высокого здания Тит и Гней смотрели на костры варваров на другом берегу Тибра, в открытых полях сразу за Мульвийским мостом.

Орда, очевидно, двигалась по широкой и ухоженной Фламиниевой дороге. Дороги Рима были одним из величайших достижений империи. Веками римские дороги использовались не только для

торговля, но и бесчисленные римские армии, выступавшие на завоевания.

Теперь враг прибыл по одной из старейших и самых легендарных римских дорог, используя орудие завоевания против самого города.

То, что варвары ещё не пересекли Мульвийский мост, было загадкой. Сделай они это сразу по прибытии, они легко могли бы бесчинствовать в городе, не встречая сопротивления и грабя всё, что им вздумается. Возможно, они устали с дороги и нуждались в отдыхе, а может быть, непривычные к городам, они были поражены размерами Рима.

Возможно, они подозревали, что, как и любой разумный смертный, их поджидает засада, полагая, что у Рима наверняка есть солдаты для его защиты.

Судя по количеству костров, разбросанных по широкой равнине, орда казалась огромной. Тит слышал барабанный бой и обрывки варварского боевого клича.

«Что же нам делать, отец?» — спросил Гней. «Их так много! Ты правда думаешь, что у нас есть шанс их сдержать?»

«Сдержать их? Мы должны сделать больше, сынок. Мы должны убить их всех, или хотя бы достаточное количество, чтобы остальные быстро отступили».

Гней нахмурился. «Если они захватят город, что они сделают? Сожгут ли они его? Убьют ли нас всех? Поработят ли? Я никогда не думал, что буду благодарен за то, что моя жена и сын уже мертвы…»

«Не говори так, сынок! А вдруг кто-нибудь тебя подслушает? Мы должны не падать духом. Подумай о предках, которые носили фасцинум до тебя».

Гней коснулся талисмана, который ему посчастливилось носить последние десять лет. Он знал семейное предание. Сам Марк Аврелий считал его мощным амулетом и надёжной защитой от чумы. Он мог бы защитить Гнея, но не его жену Камиллу или Авла, сына, которого они назвали в честь деда. У Гнея не было наследника, которому он мог бы передать его. «Подумай о предках? Они все мертвы, как моя жена и сын. Если бы только мёртвые могли спасти нас!»

Титус поднял бровь. «Возможно, так и есть».

«Что ты имеешь в виду, отец?»

«Если не мёртвые, то умирающие. Меня поразили слова Мессиуса Экстрикатуса — пожалуй, единственное полезное, что этот орущий осёл когда-либо произнёс в Сенате. У меня есть план…»

«И что это?»

Тит покачал головой. «Вероятно, всё кончится ничем. Но до тех пор нам остаётся ждать, надеяться и молиться всем богам — даже богу христиан».

Гней был озадачен заявлением, столь нехарактерным для его отца.

«Христиане? Что вы задумали, отец?»

«Назовите это секретной миссией».

«Тогда я присоединюсь к вам!»

«Нет, для этой миссии вы не подходите».

«Отец, я настаиваю...»

«Нет, сынок, оставайся здесь, с остальными, на передовой, и наблюдай. Я присоединюсь к тебе на рассвете. А теперь я иду к твоей матери. Передам ей от тебя привет».

«Жена, мне нужна твоя помощь».

«Правда?» Выражение лица Клодии напомнило ему озадаченное лицо Гнея. Мать и сын были очень похожи. Сам Тит вдруг почувствовал себя растерянным, разрываясь между непреходящей любовью к жене и презрением, даже отвращением, к извращённой чепухе, которую она называла религией.

Они были одни в своей спальне в Доме Клювов. Обычно это был тихий час, но снаружи доносился шум постоянной суеты и движения на улицах. Никто в Риме не спал. Почти в каждом доме горел свет. Некоторые горожане баррикадировали свои жилища.

Другие загружали повозки и бежали на юг по Аппиевой дороге.

Тит, столь гордый своим красноречием, не знал, как начать; тема была настолько неприятной. «Клодия, ты знаешь, я не могу понять твой выбор, или, как ты утверждаешь, сделанный – эта история с проклятым евреем на кресте…»

Нет, я не это хочу сказать. Пути богов неисповедимы — даже ваш распятый бог, возможно…

Клодия невозмутимо ответила: «Что ты пытаешься сказать, муж? Да, я христианка. Ты же знаешь. Мы много раз говорили об этом».

Их дочь Пинария внезапно ворвалась в комнату. В свои двадцать шесть лет, на два года моложе Гнея, она уже носила вдовью одежду – из-за чумы. В её глазах горел безумный блеск.

«Мать, ты не христианка!»

"Нет?"

«Этого не может быть».

"Почему нет?"

«Потому что такие люди, как мы, не христиане ».

«Что вы имеете в виду? Люди сенаторского рода, с древней родословной?»

"Точно."

«О, дорогая, ты, наверное, удивишься. Сколько имён я мог бы назвать!

Но в это время гонений ни один христианин не должен называть имя другого. Мы не делаем друг друга мучениками. И мы не выбираем мученичество для себя. Это было бы эгоистично и самонадеянно. Счастливая участь мученичества приходит к блаженным лишь тогда, когда Святой Дух решит, что пришло время. Было бы тщеславием выбирать мученичество.

Мученичество выбирает мученика, так сказать. Если бы только мне когда-нибудь выпала такая же благодать…

«Мама, перестань лепетать!» — Пинария, казалось, была готова закричать.

Титусу тоже было тяжело слушать эти безумные разговоры. Разыгравшаяся сцена не была чем-то новым. Семья уже бесчисленное количество раз проходила мимо этого столба, повторяя одни и те же аргументы. Неужели Клодия не понимала, какой ущерб её атеизм наносит всей семье? Или, по крайней мере, тому, что от неё осталось.

Ещё недавно дом гудел от криков его внуков. Дети Гнея и Пинарии, а также их супруги, теперь все до одного погибли, унесенные ужасной чумой…

Ему напомнили о его предназначении. Он попытался успокоить Пинарию. Клодия не нуждалась в успокоении. Его жена никогда не теряла самообладания. На её лице всегда сохранялось спокойное, слегка ошеломлённое выражение, которое так часто можно было видеть на лицах христиан.

«Жена, ты помнишь, как ты стала христианкой?»

«Конечно. Я тебе много раз рассказывал эту историю».

«Это произошло из-за чумы. Вернее, из-за того, как христиане отреагировали на неё, в отличие от многих других».

«Точно. Внезапно все вокруг нас начали заболевать и умирать.

Какие же это были мрачные дни, прежде чем я нашла единого истинного бога и нашего спасителя, Иисуса Христа! Я тоже боялась чумы больше всего на свете. Когда умирали мои собственные внуки, я сторонилась их – заставляла рабов заботиться о них. Я боялась даже войти в комнату, даже когда слышала их плач». У неё на глазах стояли слёзы, хотя она всё ещё улыбалась. «А потом рабы, ухаживавшие за детьми, заболели, и что мы сделали с этими рабами?

Мы выбросили их на улицу, где толпа забросала их камнями и выгнала из города. Некоторым больным заставляли носить повязки на глазах или мешки на головах, потому что люди боялись, что они заразятся.

Чума, если умирающий раб осмелится взглянуть им в глаза. Представьте себе ужас и страдания такой смерти: быть ужасно больным, а потом с завязанными глазами ехать по улицам, за город, умирать среди сточных канав, сорняков и куч мусора. И всё это время я запирался, не желая видеть, не обращая внимания на страдания чужих людей, не обращая внимания даже на последние вздохи собственных внуков.

Пинария разрыдалась. «Папа, заставь её остановиться! Заставь её замолчать!»

Титус поднял руку, чтобы успокоить дочь, так как хотел услышать, что будет дальше.

Клодия продолжала с блаженной улыбкой и глазами, блестящими от слез.