Тита вывел из задумчивости звук труб, и он вновь обратил внимание на зрелище, разворачивающееся на арене. Труппа танцоров с самых дальних берегов Нила, в браслетах и ожерельях из костей и ничего более, образовала круг вокруг дрессированного слона, который трубил хоботом, словно трубой, а затем, казалось, покачивал длинной конечностью в такт музыке. Толпа была в полном восторге.

Зрелище было великолепным, по крайней мере для ныне живущих римлян. Разве оно могло бы впечатлить их предков, живших при Домициане, Траяне или Адриане?

Или же оно показалось бы им немного потертым и импровизированным?

Филипп сделал всё, что мог, используя все имеющиеся в его распоряжении ресурсы. Тысяча гладиаторов и тысяча экзотических животных со всех уголков империи – бегемоты, леопарды, львы, жирафы, несколько видов обезьян и одинокий носорог – изначально были собраны и отправлены в Рим великим организатором Тимеситеем в предвкушении триумфа юного Гордиана над персами. Это зрелище должно было вновь представить Гордиана гражданам Рима как императора, уехавшего к персидской границе мальчиком, но вернувшегося победителем. Вместо этого вернулся лишь прах Гордиана, и Филипп использовал гладиаторов и животных для своего собственного празднества.

Как историк, Титус видел грустную и горькую иронию в таком повороте судьбы, и он рассматривал сами игры как еще один пример

Тщетность человеческих дел, бесконечный круг насилия и воровства, сопровождаемый пустыми обещаниями, полуправдой и откровенной ложью. Толпа же, включая его коллег-сенаторов, казалось, просто наблюдала за грандиозным зрелищем, разворачивающимся в данный момент. Разве они не любили Гордиана? Разве они не скучали по нему и не гадали о его судьбе? Казалось, они совсем забыли о нём, а теперь любили Филиппа, лишь бы он развлекал их зрелищами, напичкал пирами и не подпускал варваров к Риму.

После танца слонов, который вызвал у зрителей приподнятое настроение, Филипп произнёс речь из императорской ложи. Он объявил, что его маленький сын, стоявший рядом с ним, будет возведён из цезаря в августы и станет править вместе с ним как соправитель. Игры, по его словам, были не только воспоминанием о славном прошлом, но и празднованием светлого будущего Рима.

Это заявление стало неожиданностью для всех. Толпа была в восторге от столь грандиозного проявления отцовской щедрости. Они приветствовали Филиппа Старшего и Филиппа Младшего.

Но некоторые сенаторы были более циничны. «Наш самый молодой император!» — съязвил лысый сенатор с седобородым лицом, сидевший в ряду перед Титом. «Неужели нами в конце концов будут править младенцы в колыбели?»

Коллега ответил: «У нас уже был маленький император — тот, который все еще сосал грудь своей матери!» — грубая отсылка к злополучному Александру и Мамее.

Другой сказал: «По крайней мере, акцент у маленького араба не такой отвратительный, как у его отца. У ребёнка есть неплохой репетитор по латыни».

Лысый сенатор покачал головой. «Если у Филиппа-младшего есть хоть капля здравого смысла, он никогда не ступит за пределы Рима. Молодые императоры, отправляющиеся к границе, никогда не возвращаются — разве что в виде пепла».

Шутки были мрачными, но такими же мрачными были и вести с границ. И германцы, и персы, казалось, были готовы к нападению, а амбициозные римские полководцы замышляли мятеж и гражданскую войну. Преждевременное возведение сына Филиппа в августы было признаком не силы, подумал Тит, а слабости. Сделать мальчика Цезарем, вторым по званию и наследником, было недостаточно. Если Филипп решил ускорить процесс наследования и сделать своего сына августом и соправителем, то это было из опасений за собственную безопасность. Если Филипп умрёт, его сын уже будет у власти.

Великолепие игр Филиппа говорило о величии, безопасности и преемственности со всем, что было раньше, но заявление Филиппа

показал, что он был очень неуверен в будущем.

В этой неопределенности Филипп был не одинок. Во время их исследований для «The В тысячелетии Филострат указал Титу на всеобщее беспокойство мужчин и женщин всех слоёв общества и всех религий, на тревогу, которая, по-видимому, была связана с тысячелетием Рима – страх перед самим тысячелетием. Число 1000 оказывало мистическое воздействие на человеческое воображение. Некоторые предсказывали, что с тысячелетием Рим достигнет своего апогея и быстро придёт к концу. Другие считали, что сама земля истощена, и конец всему быстро приближается. Люди искали знаки и предзнаменования гибели и без труда их находили.

Подобные эсхатологические размышления поощрялись таинственными оракулами, распространявшимися тайно. Эти странные стихи претендовали на божественное вдохновение, пророчества из далекого прошлого. Филострат показал некоторые из них Титу, насмехаясь над ними, но Тит не был уверен, как к ним относиться. Если этот мир действительно должен закончиться, что будет дальше? Будет ли наказание для нечестивых и награда для праведных? Будет ли лишь безбрежное небытие? Или мир начнётся с самого начала, подобно змее, пожирающей свой хвост? Некоторые, подобно христианам, с удовольствием размышляли о конце света, но большинство, подобно Титу, с ужасом размышляли о его возможности.

Крики радости по поводу объявления императора наконец стихли, и грандиозное шествие на арене возобновилось.

Позже в тот же день, когда зрелища закончились и началось общественное пиршество, Тит отвёл сына в здание Сената, как делал его отец, когда сам Тит был мальчишкой. Перед алтарём Победы, как и его отец до него, он вознёс молитвы богине и Юпитеру, чтобы они охраняли императора – или, скорее, императоров – и оберегали их. «Пусть Филипп правит долго! Пусть его сын тоже будет долго правящим! Пусть будет мир внутри и вне империи, конец этому веку непрекращающегося кровопролития и гражданских раздоров и рождение нового, лучшего тысячелетия».

Он инстинктивно потянулся, чтобы коснуться фасцинума на груди, но его там не оказалось. Гней, конечно же, носил его, как и положено.

Тит почувствовал желание протянуть руку и коснуться фасцинума там, где он висел на ожерелье на шее сына, но удержался. Защитная сила фасцинума теперь принадлежала Гнею, чтобы он мог выжить и передать её потомкам, когда у него родится сын, и так далее.

Его беспокойство утихло под натиском гордости. Республика и империя Рима существовали тысячу лет, но история пинариев была ещё старше, на столетия старше, уходя в те времена, когда полубоги и демоны, подобные Гераклу, открыто ходили по земле.

Фасцинум защищал его предков более тысячи лет.

«Пусть оно защитит моих потомков еще тысячу раз!» — прошептал он.

OceanofPDF.com

260 г. н.э.

Спустя двенадцать лет после Миллениума мир перевернулся с ног на голову.

Рим, тысячелетняя империя, находилась в самом упадке.

В пятьдесят лет Тит Пинарий стал одним из тех седовласых сенаторов, которыми он когда-то восхищался и которым завидовал; во многих отношениях он стал ему отцом.

Гней напомнил ему о том самом пылком и амбициозном молодом человеке, каким он сам был в двадцать восемь лет. Вдвоём они, в сопровождении небольшой свиты телохранителей и секретарей, поспешили к зданию Сената, созванному на экстренное заседание.

Вокруг них, пока они шли по городу, царили паника и смятение.

Женщины плакали. Мужчины кричали. Толпы стекались к храмам, чтобы молить богов спасти город.

Филипп Араб и его сын были уже стерты с лица земли, оба убиты вдали от Рима узурпатором Децием. Деций и его младший сын, в свою очередь, были убиты. С тех пор узурпаторов и претендентов стало так много, что Тит не мог уследить за ними.

Как же давно, казалось, наступило это тысячелетие! Те, кто предсказывал катастрофы и бедствия, всё-таки были провидцами.

Новая чума свирепствовала по всей империи, распространившись из Александрии в Сирию, затем в Грецию, а затем в Африку и Рим. Во многих местах число умерших превышало число выживших. Целые города были уничтожены. Некоторые думали, что чума Марка вернулась, но некоторые симптомы были другими, и эта эпидемия, казалось, была ещё более заразной – настолько заразной, что передавалась от человека к человеку не только через прикосновение, но и через зрение. Человек мог умереть, просто взглянув на больного или от того, что на него посмотрели!

Чума впервые достигла Рима в конце короткого правления Деция, десять лет назад, унеся жизни десятков тысяч людей. В последние годы она несколько стихла и, по-видимому, следовала сезонному циклу: с пиком осенью и спадом в разгар лета. Но смертность не прекращалась.

Варвары, воспользовавшись ослаблением империи, вторглись с севера и востока. Германские племена, так долго сдерживаемые, вернулись в большем числе, чем когда-либо прежде. Персами теперь руководил мстительный и совершенно безжалостный правитель Шапур.

Шапур стал причиной самой страшной катастрофы из всех, унижения, какого ещё не было за всю историю империи. Престарелый император

Валериан, возглавлявший потрепанную чумой римскую армию, был разбит и взят в плен персами. Предполагалось, что в свое время он будет возвращен в обмен на ужасную уступку со стороны римлян.

Но послание о выкупе не пришло. Были отправлены дипломатические просьбы. Шапур ответил серией оскорбительных писем, хвастаясь тем, что превратил великого римского императора в последнего из своих рабов, сорвав со старика императорские одежды и одев его в ослиные шкуры, а затем используя его как подставку для ног, чтобы сесть на коня. Ходили слухи, что Шапур приказал кастрировать Валериана — римского императора, превращенного в евнуха!

Сын и соправитель Валериана, Галлиен, правил западной половиной империи, когда произошла катастрофа. Теперь Галлиен был единственным императором, сталкиваясь со всех сторон с потенциальными узурпаторами. На востоке римский вассал Оденат Пальмирский зарекомендовал себя как оплот против персов, но, казалось, сам готов был стать царём. На западе каждый сенатор, командующий легионом, казалось, считал себя предназначенным стать следующим правителем Рима. В стране шла постоянная гражданская война.

Теперь случилось нечто поистине немыслимое, повергнув город в безумную панику.

Тит и его свита резко остановились, когда путь им преградила разъярённая толпа. Прислушиваясь к крикам и глядя за разъярённую толпу, он понял причину их гнева. Нескольких несчастных схватили и обвинили в том, что они христиане.

Многие пришли к убеждению, что христиане были корнем всех городских бед. Когда недолго правивший преемник Филиппа, Деций, уже полный суеверного страха перед Тысячелетним царством, получил первые ужасающие известия о разразившейся в Александрии чуме, он издал чрезвычайный указ: все граждане по всей империи должны были публично молить богов о благословении, совершая ритуальное воскурение благовоний. Это был вопрос религиозного и гражданского долга, ради безопасности, а возможно, и самого выживания империи. Любой, кто откажется, по какой бы то ни было причине, совершит преступление и будет должным образом наказан. Христиане по всей империи отказались, что вызвало бурю ненависти. Эта ненависть становилась все более яростной по мере того, как Рим был охвачен не только эпидемией, но и одним военным унижением за другим.

Придя к власти, Валериан пошёл ещё дальше. Он решил преследовать христиан не за бездействие или неправомерные действия, а непосредственно за то, что они христиане, — став первым императором, поступившим так после того, как Нерон обвинил их в…

Великий пожар и предал огню всех, кого смог найти. Наказания, наложенные Валерианом, были суровыми: христианам больше не разрешалось проводить собрания и посещать свои кладбища, где они обычно собирались для богослужения. По прихоти местных магистратов их имущество конфисковывалось, а затем они подвергались казни без суда и следствия.

Теперь, казалось, толпа собиралась расправиться с некоторыми из этих несчастных глупцов. Насилие толпы никогда не было добром. Будучи сенатором, Тит чувствовал себя обязанным обуздать её ярость.

Он поднялся по ступеням ближайшего храма и кричал, пока не привлёк их внимание. В толпе нашлись, по крайней мере, несколько человек, с уважением отнесшихся к виду сенаторской тоги.

«Граждане!» — крикнул он. «Вы должны немедленно прекратить это нарушение общественного порядка!

Мы римляне. Разве мы убиваем сограждан прямо здесь, на Форуме, без суда? Пусть их дела будут рассмотрены надлежащим судьёй, и пусть виновные будут приговорены – государством, а не толпой. Вместо того чтобы творить насилие, отправляйтесь в храмы богов и молите их о помощи в минуту нашей величайшей нужды!

Под громкий ропот большинство толпы, казалось, поддались его словам, пока один из христиан не заговорил: «Мы не виноваты в бедствиях Рима! Виноваты те, кто не христиане, потому что боги, которым вы поклоняетесь, вовсе не боги, а злые духи, не более чем демоны».

Кто-то ответил, и Тит со стоном понял, что это его собственный сын. «Как вы смеете?» — закричал Гней. «Юпитер, Аполлон, Венера — злые духи? Какие же вы, христиане, мерзкие богохульники! Вы никогда не можете держать язык за зубами? Неудивительно, что боги нас карают! Я потерял жену и семилетнего сына из-за чумы. Моя сестра потеряла мужа и детей.

Наше поколение уничтожено. И кто в этом виноват? Вы!

«Нет, ты виноват!» — ответил другой христианин с ухмылкой на лице. В то время как большинство пойманных христиан выглядели испуганными, этот человек казался совершенно не испуганным. Напротив, он, казалось, наслаждался собой. «А доказательство того, что ты поклоняешься ложным богам? Судьба твоего нечестивого императора Валериана! За преследование нас, христиан, он был наказан гневом единственного истинного бога, который унизил его, лишил его всей земной гордыни и превратил императора Рима в робкого раба. Теперь та же участь постигла грешный город Рим! Используя

Используя варваров как орудие, единый бог отомстит! Вас всех убьют ужасной смертью или изнасилуют и уведут в рабство…