В столь неспокойные и неопределённые времена кто мог сказать, как должен выглядеть император и откуда он должен родом? Если Филиппу удастся удержаться на троне, и если его сын станет его преемником, эта династия могла бы править Римом до конца жизни Тита.

«Тит Пинарий! Какое счастливое совпадение, — сказал Филипп. — Я как раз говорил о „Тысячелетии “ — об этой книге — с моими предыдущими просителями».

«Христиане, Доминус?»

«Да. Они очень серьёзно предложили мне запретить всю проституцию в городе перед предстоящими торжествами. С таким количеством приезжих и неизбежным опьянением они опасаются, что Рим превратится в огромный бордель под открытым небом. Они описывали свои страхи в довольно жутких подробностях. Какое же живое воображение у этих христиан, особенно когда речь идёт о так называемых грехах других! Что ж, даже если бы я захотел удовлетворить их просьбу, добиться соблюдения такого запрета было бы невозможно. Но я согласился на один новый закон, который я и так принял, а именно на запрет проституции среди мальчиков». Он вздохнул и покачал головой. «Всего несколько дней назад я гулял по городу, осматривая места для предстоящего торжества, и случайно заглянул в туалет в старом театре Помпея. Ко мне подошёл юноша не старше моего сына и предложил…

— ну, как он выразился, «всё, что Господин может себе представить». Ребёнок понятия не имел, кто я, и просто обращался ко мне, как раб обращается к господину. Он выглядел чистым, сытым и прилично одетым, совсем не похожим на нищего. Я

Задал ему несколько вопросов, и его история – именно то, что можно себе представить: осиротевший юноша, брошенный на улице, предоставленный самому себе, пока сутенер не подобрал его, не обчистил и не заставил работать проституткой. Тогда я решил издать закон, запрещающий проституцию для мальчиков его возраста. Христиане думали, что я дал им крошку, но они были рады.

«Но, Господин, как этот мальчик будет себя прокормить? А как насчёт других мальчиков в такой же ситуации?»

«Вы правы, необходимо увеличить финансирование для детей-сирот.

Благотворительная организация, основанная Адрианом. Эх, если бы у меня были на это деньги! Но, что ещё важнее, у христиан есть ещё одна просьба. Разнеслась молва о тысячелетней истории, над которой вы работаете.

«И у этих христиан есть предложение, я полагаю?» — Титус постарался не скорчить рожицу.

Да. Есть несколько предположений, но одно особенное. Они считают, что знаменитое Чудо Дождя, произошедшее при Божественном Марке, было вызвано молитвами воинов-христиан. Они хотят, чтобы этот эпизод был представлен в истории именно таким образом.

Титус поморщился. «Как вам должно быть известно, Доминус, любая подобная версия не соответствует фактам. У меня самого был двоюродный дед, который присутствовал при Чуде Дождя, так что я обладаю некоторыми особыми знаниями на этот счёт. И в любом случае…»

«Тебе не нужно читать мне лекции, Пинарий».

«Господин, я не хочу проявить неуважение...»

«В любом случае, как мы оба знаем, этот конкретный эпизод даже не упоминается в «Тысячелетии» . Он должен был произойти в той части книги, которую написал покойный Квадрат. Полагаю, он не счёл Чудо Дождя достаточно важным, чтобы включить его в книгу».

Тит кивнул. «Конечно, правление Божественного Марка было наполнено столькими важными событиями…»

«Да, да, я понимаю. Краткость была поручением Квадрата, как и твое. Поэтому мы не будем упоминать о чуде дождя. А христиане могут продолжать рассказывать эту историю как угодно, тем, кто готов их слушать».

«Но, господин, это вряд ли верно. Разве не нечестиво со стороны этих христиан дискредитировать роль Гарнуфиса Египетского и, что ещё важнее, бога Меркурия, который, как мы знаем, был источником дождя?»

«А мы действительно это знаем , Пинарий? Наверняка?»

И без того нервничавший Титус растерялся. Ему всегда было комфортнее писать, чем говорить. «Как я уже говорил, мой двоюродный дедушка…»

«Вы слышали эту историю из его уст?»

«Нет, он умер до моего рождения. Но когда я был маленьким, дедушка сказал мне…»

Император заставил его замолчать взмахом руки. «Скользкая штука, не правда ли, эта история? Очень скользкая». Его сардонический взгляд нервировал. Сердце Тита сжалось. Неужели император ненавидел свою книгу? «Ещё более скользкой, чем история, является религия. Не может ли быть, Пинарий, что в каком-то смысле, на самом краю человеческого понимания, все многочисленные боги, к которым мы обращаемся под разными именами, на самом деле являются одним богом, каждый из которых – проявление одной и той же сущности, той, что мы называем Божественным?»

Тит запнулся, подбирая слова. «В самом деле, Аполлоний Тианский говорил о великой исключительности… о силе… о некоей божественной силе…»

«Мы здесь не для того, чтобы говорить о религии. Но вот эта сумка, полная свитков, которую вы мне принесли, эта книга, полная множества слов, « Тысячелетие »…

достаточно обширен, чтобы напугать самого храброго школьника и заставить задуматься самого амбициозного учителя».

«Слишком много слов, Доминус?» — спросил Тит, и во рту у него пересохло.

«Нет. Как раз столько, сколько нужно, чтобы рассказать историю так, как её намеревался рассказать Квадрат. Ваши переработанные версии Квадрата и ваши латинские переводы с его греческого весьма хороши. А ваш собственный рассказ о более поздних событиях…

Весьма скрупулезно. Я бы сказал, рассудительно.

Тит сразу почувствовал облегчение, но и некоторое разочарование. Похвала императора показалась ему неопределённой, возможно, даже двусмысленной.

Филипп увидел его разочарование. «Эх, писатели! Можно подумать, вы живёте похвалами, а не золотом и серебром, как все мы. Не бойтесь, ваша работа не просто скрупулезна или рассудительна – как бы важны эти качества ни были – и местами весьма превосходна, даже порой поэтична. Меня вдохновило отметить некоторые лучшие отрывки». Он подозвал писца, чтобы тот передал ему нужный свиток, немного поискал, а затем передал его писцу, чтобы тот передал Титу. «Вот, раз уж ты это написал, я позволю тебе прочитать его вслух. Отрывок, который я отметил на полях как «хороший».

«Хорошо, Господин? Я не вижу…»

Греческие буквы хи и ро, сокращение от слова «хрестос» , или «хорошо». У буквы «П» довольно длинный хвост с буквой «Х» наверху. Вам не знакомо это сокращение?

Титус уставился на символ на полях:

«Ах да, — сказал Титус. — Я помню, что время от времени видел этот символ. Но только в книгах, которые сами по себе написаны на греческом».

«И этот текст на латыни. Понятно. Сила привычки. У моего учителя в детстве была сумка, полная греческих свитков, в которых эта аббревиатура часто писалась на полях, чтобы обозначить какой-нибудь важный или хорошо написанный отрывок.

А если я сам писал особенно хорошее сочинение, он отмечал хиро своим стилусом на восковой табличке, и я чувствовал себя очень гордым».

Тит кивнул. «Теперь я вспомнил. Филострат как-то рассказал мне, когда я сам был школьником, что это сокращение впервые придумал — так сказать — царь Египта Птолемей Эвергет, который использовал его на своих монетах как гарантию того, что на чистоту и вес можно положиться».

Филипп хмыкнул. «Если бы мои собственные монеты были достойны такой печати». Тит опасался, что затронул щекотливую тему – обесценивание монет, продолжавшееся годами, – но Филипп улыбнулся. «Тем не менее, я думаю, что памятные монеты, которые мы выпускаем в честь Тысячелетия, и так достаточно красивы, и им не нужны греческие буквы, чтобы гарантировать их ценность. Но давайте, прочтите этот отрывок вслух».

При этом Тит вспомнил, что этот отрывок был основательно переписан Филостратом. Закончив читать, он пролистал дальше и увидел, что все отрывки, отмеченные хиро, были написаны или переписаны Филостратом. Он вздохнул. Мог ли он по праву претендовать на авторство произведения, столь основательно переписанного величайшим из ныне живущих писателей?

Как оказалось, на этот счет ему не о чем было беспокоиться.

«Я думаю, что авторство следует приписать только Квадрату»,

сказал Филипп. «Иначе читатель будет в замешательстве, не правда ли? Произведение такого уровня должно считаться произведением одного автора, независимо от того, сколько исследователей, переписчиков или писателей над ним трудилось. Единый автор даёт читателю уверенность в целостности книги — подобно символу хиро . Точно так же императору часто приходится приписывать себе заслуги за труды…

Те, кто ему подчиняется, чтобы граждане, и наши враги, если уж на то пошло, видели, что империя исходит из единого источника, первоисточника, если хотите, – подобно тому, как источник всего творения должен проистекать из некоего единого божественного источника, каким бы многочисленным он ни казался нам, смертным. Мы можем даже предположить, что император, в своей уникальной способности, сам является носителем этой божественной единственности, её проявлением на земле…»

Тит не слушал. Он был глубоко разочарован, но не осмеливался этого показать. Он должен был остаться невидимым для читателей книги. Он надеялся увидеть своё имя на каждом экземпляре, а не имя умершего. Тысячелетнее царство должно было сделать его знаменитым автором, выдающимся историком; но этому не суждено было сбыться. Филострат с радостью помогал ему, не ожидая признания, но Филострат был известен во всём мире и не нуждался в ещё большей славе. Тит трудился, рассчитывая, что книга создаст его.

Затем Филипп упомянул о предстоящем праздновании Тысячелетия и небрежно, как бы мимоходом, спросил, не хотел бы Тит посмотреть игры в амфитеатре Флавиев с места сенаторов. Ему потребовалось некоторое время, чтобы донести эти слова до сознания. В награду за его труды — и его благоразумие — император собирался исполнить самое заветное желание Тита.

Тит Пинарий должен был стать сенатором.

Это было двадцать первое апреля. Риму исполнилось тысяча лет.

В сенаторской тоге, которую когда-то носил его отец, Тит смотрел на пышное празднество на арене амфитеатра Флавиев. Рядом с ним сидел его сын. Гней, уже взрослый, носил свою первую тогу, переданную ему по наследству Титом.

Когда они прибыли, некоторые из сенаторов бросили на них косые взгляды. Более консервативные члены были встревожены тем, что кто-то может вступить в их ряды просто за то, что написал книгу, особенно историческую. Историю писали после того, как человек стал сенатором, возможно, уже в отставке. Тит случайно услышал, как один из них сказал: «Его отец, знаете ли, тоже был сенатором — и всего лишь скульптором … И всё же Пинарии действительно происходят из патрицианского рода…»

Тит не обращал внимания на подобные замечания, он был рад сидеть там, где когда-то сидел его отец, рядом с сыном. Шестнадцатый день рождения Гнея был всего несколько дней назад, отмеченный семейным ритуалом передачи

Фасцинум от отца к сыну. Золотой амулет, свисающий с ожерелья на шее юноши, гордо надетый поверх тоги по этому случаю, мерцал в лучах весеннего солнца ярче, чем золотые волосы юноши.

Мать и сестра Гнея сидели в другом месте, на местах, предназначенных для жён и дочерей сенаторов. Вспомнив о Пинарии, Тит нахмурился. Девушке уже исполнилось четырнадцать, и она ещё не была замужем и даже не помолвлена. Мать нашла ей несколько подходящих пар – девушка была хороша собой, и имя Пинарий всё ещё носило патрицианский лоск, – но Пинария отвергла всех женихов. « Я виноват, – подумал Тит, – что позволил девушке высказать своё мнение». Да и вообще. Почему она была так придирчива? Но, возможно, это и к лучшему. Теперь, когда он стал сенатором, они могли надеяться на более удачную партию.

Филипп не только возвёл его в сенат; за оказанные услуги Тит был вознаграждён Домом Клювов со всем его содержимым, включая библиотеку с её прислугой и всех домашних рабов, тем самым увеличив личное богатство Тита до уровня, требуемого сенатором, без необходимости платить ему монетой. «Потому что, дорогой мальчик, он не может позволить себе платить тебе», — сказал ему Филострат перед самым отъездом в Афины. «При всех его щедрых расходах на игры в казне не осталось ни монеты. И теперь Дом Клювов станет на одну статью расходов меньше в его бухгалтерских книгах, поскольку ты, а не государство, должен заботиться о его содержании».

Чтобы сделать его настоящим домом, в вестибюле Тит установил новые святилища Антиноя и Аполлония, обнаружив там почитаемые старые статуи обоих.

Чтобы прокормить рабов и обеспечить жене семейный бюджет, Титус продал свои загородные поместья. В конце концов, он был далеко не так богат, как его отец до катастрофы, вызванной большим пожаром, но он положил начало восстановлению семейного состояния.

Всё казалось благополучным для пинариев, но их удача была омрачена печалью. Всего несколько дней назад из Афин пришло известие: Филострат умер.

Как только Филипп одобрил «Тысячелетие», Филострат отплыл в Афины с греческой версией книги, поручив императору нанять собственных писцов для изготовления копий и распространения их по грекоязычным провинциям империи.

«Но ты пропустишь Тысячелетние игры!» — возразил молодой Гней.

Филострат ответил: «Мой дорогой мальчик, у меня нет ни необходимости, ни желания быть свидетелем бесконечных самовосхвалений римлян».

«Ты наверняка будешь скучать по Риму», — настаивал Гней.

«Скучаете по Риму? Думаю, нет. Жду с нетерпением тишины и покоя Афин.

— и к слуховому наслаждению, слыша греческую речь повсюду, от философов до рыбаков. Но я буду скучать по тебе, дорогой мальчик, и по твоему отцу тоже.

Филострат регулярно писал им, но в последнем письме жаловался на внезапную болезнь. За этим письмом последовало другое, написанное главным секретарём учёного, с известием о смерти Филострата.

Тит никогда не забудет помощи, оказанной ему Филостратом, и необыкновенной дружбы, которую этот великий человек связывал с четырьмя поколениями Пинариев. Будучи литератором, Тит сделает всё возможное, чтобы книги великого человека сохранились, хотя такой шедевр, как биография Аполлония Тианского, вряд ли нуждался в его помощи. Она, несомненно, переживёт «Тысячелетие, — подумал он, — а может быть, и сама империя будут читать не через одну, а через две тысячи лет, если смертные в столь отдаленном будущем все еще будут нуждаться в мудрости и все еще будут читать книги...»