Затем группа безоружных преторианцев, подозревая сенаторов и опасаясь, что мальчик может пострадать, ворвалась в здание Сената. Двое сенаторов, и без того крайне возбуждённые дебатами, возмутились, увидев преторианцев в зале, бросились к ним и напали с ножами, ранив двоих из них в сердце. Двое солдат упали замертво у подножия Алтаря Победы. Юный Гордиан стоял неподалёку и выглядел испуганным. Тит также стал свидетелем убийств и ощутил холодный страх, предчувствие чего-то поистине катастрофического, ужаса, который выйдет далеко за рамки гибели двух безрассудных солдат от рук двух безрассудных сенаторов. Он отчётливо помнил, как сжимал в руке фасцинум, подаренный ему отцом, когда он надевал свою мужественную тогу.

Теперь, десять лет спустя, Тит сжимал амулет, глядя на залитый лунным светом город и вспоминая катастрофу, последовавшую за убийствами в здании Сената.

Остальные безоружные преторианцы бежали из зала. На ступенях здания Сената сенаторы подняли свои окровавленные кинжалы и обратились к толпе с речами, заявив, что только что убиты два врага римского государства. Они обвинили преторианцев в заговоре с целью захватить город и устроить резню граждан по поручению грозного Максимина Фракийца. Непостоянная толпа, поддавшись речам, в ярости устремилась к лагерю преторианцев. Единственные значительные запасы оружия находились в гладиаторских казармах. Разграбляя это оружие, толпа также освободила гладиаторов, которые присоединились к осаде укреплённого преторианского лагеря. Когда у них отключили воду, преторианцы наконец вышли, хорошо вооружённые и отчаявшиеся. Произошла ужасающая резня граждан.

За этим последовал полный хаос — несколько дней уличных боев между жителями Рима и значительно уступавшими им по численности, но хорошо подготовленными преторианцами.

Преступники воспользовались беспорядком, чтобы грабить, насиловать и убивать.

Безнаказанность. Император Бальбин был бессилен. Известий о попытке Пупиена отразить нападение Фракийцев всё ещё не поступало.

Казалось, дела города не могут пойти на спад, пока не вспыхнул пожар.

Независимо от того, были ли пожары подожжены случайно или преднамеренно (как утверждали некоторые) солдатами, пожары быстро вышли из-под контроля. Огонь охватил огромную часть города, особенно бедные жилые районы, где большие деревянные дома были плотно прижаты друг к другу.

Пожар уничтожил дом пинариев и их мастерскую, уничтожив множество рабов и ремесленников. В огне погибли также отец и мать Тита. Спаслись его жена и двое маленьких детей: сын Гней и дочь Пинария.

С балкона Дома Клювов, откуда открывался вид на бледный лунный город, огромные площади разрушений всё ещё виднелись глубокими тенями, словно зияющие раны на городском пейзаже. Титус внезапно почувствовал отчаяние. Как он мог писать об этих ужасных днях? Они были худшими в его жизни. Они преследовали его в кошмарах.

Учитывая краткость каждой главы тысячелетней истории, достаточно было бы нескольких слов, и чем меньше, тем лучше. Но разве такая намеренная краткость не была оскорблением для мёртвых? Разве их человечность и их страдания не были обесчещены поверхностным блеском, который говорил о такой грандиозной катастрофе лишь вскользь, оставляя их имена незаписанными, их судьбы неисследованными, их личные судьбы забытыми?

Тит понял, что неосознанно коснулся фасцинума на груди. В тот день, когда пожар поглотил их дом, он его не носил.

Он побежал внутрь, чтобы забрать его. Он лежал, прижатый цепью, среди других драгоценностей в святилище Аполлония Тианского. В окружении пламени и падающих обломков Титу удалось схватить только фасцинум, оставив все остальные священные предметы. Семейные святилища Аполлония и Антиноя, а также восковые маски предков – всё это сгорело в огне, как и многое другое.

Катастрофа ознаменовала собой раскол не только в его собственной жизни — разграничение всего, что было до и после пожара, — но и в истории Пинариев.

Исчезли его отец и мать, исчезли все семейные реликвии и памятные сокровища (кроме фасцинума), а также почти всё их имущество и богатства, включая богатства, принадлежавшие высококвалифицированным ремесленникам мастерской. Исчезли вместе с этими рабами и их

Способность создавать скульптуры и произведения искусства была средством создания нового богатства. Остались лишь сам Тит и древний талисман, связывавший его с предками…

«У тебя ещё есть я», — раздался тихий голос. Тонкие руки жены обняли его сзади. «И твои дети».

Поразительно, как Клодия умела читать его настроение и даже мысли. Да, у него остались ближайшие родственники – драгоценные, но немногочисленные, все, что осталось от римских пинариев после пожара. И, конечно же, у него всё ещё было несколько небольших загородных поместий за пределами Рима со скотом и виноградниками, которые приносили доход. В самом городе, после пожара, они десять лет жили как арендаторы. Дома стали возмутительно дорогими после того, как так много их сгорело в огне. Бывали времена, когда Тит едва сводил концы с концами.

Но пока всё было хорошо. По приглашению императора Тит с семьёй поселился в Доме Клювов. Эх, если бы они могли остаться там навсегда! Его красота и роскошь — скульптуры в садах, ослепительные мозаичные полы, росписи на стенах — ежедневно напоминали о богатстве и имуществе, которых у Пинариев больше не было.

«Сегодня ночью я видела призрак Помпея», — сказала Клодия.

«А ты?» Титус никогда не сталкивался с привидениями, а вот его жена делала это регулярно.

«Он был в маленьком садике рядом с нашей спальней, беседуя с Марком Антонием и Фульвией, женой Антония. Я узнал их по статуям». В одном из больших дворов дома стояли мраморные статуи и бюсты почти всех предыдущих владельцев, от Помпея и Антония до молодого Гордиана, унаследовавшего его от деда. Статуи тщательно поддерживались в порядке и по мере необходимости перекрашивались, так что при дневном свете они часто выглядели как живые и дышащие. Ночью они становились ещё более реалистичными, настолько, что Тит находил этот эффект тревожным и избегал смотреть на них.

Клодия встречала призраков почти всех прошлых владельцев.

«Они разговаривают, когда вы их видите, эти призраки?»

«Не для меня. Казалось, они меня не видят. Они разговаривают друг с другом, но я не могу разобрать слов. Я слышу лишь неясный шепот».

«Призраки тех, кто жил в этом доме, кажутся особенно беспокойными».

Клодия задумчиво кивнула. «Многие из них погибли насильственной смертью или покончили жизнь самоубийством – Помпей и Антоний, Гордианы в Африке, и многие в

Между. Моя мама всегда говорила, что насильственная смерть, скорее всего, оставит после себя неупокоенный дух, скитающийся по земле. Вполне логично, что они задержались в этом доме, где, должно быть, провели много счастливых часов. Какой красивый дом.

«Нельзя привязываться к этому, любовь моя. Как только я закончу историю императора, смысл моего пребывания здесь исчезнет».

«Если только император не будет настолько доволен твоей работой, что не закажет тебе ещё книг. Наверняка есть ещё истории, которые нужно написать. Может быть, историю семьи самого Филиппа?»

«Не то! В здешней библиотеке о них ничего нет, уверяю вас. Мне пришлось бы ехать в Филиппополь, чтобы провести исследование. Не думаю, что вам понравится жить в сухом овраге, где ближайший город — Дамаск».

«Звучит ужасно пыльно».

«Давайте не будем выяснять. Но ты прав. После «Тысячелетия», если ему понравится, возможно, я смогу заинтересовать Филипа каким-нибудь другим проектом, который оправдал бы моё дальнейшее пребывание здесь. Но сначала мне нужно закончить эту книгу».

«Это сложно?»

Тит взглянул на город, белый, как кость, под лунным светом, и вздохнул. «Писать о давно умерших людях — одно. Писать о собственной жизни — другое. И, конечно, я должен быть осторожен, чтобы не написать ничего, что оскорбит императора. Да, мне трудно. Но не волнуйтесь, я закончу , и Филипп будет впечатлён».

Он не высказал своего самого заветного желания – чтобы Филипп, в награду за службу, счёл нужным принять его в сенат, подобно тому, как Александр возвысил его отца. Он происходил из древнего патрицианского рода, среди его предков было много сенаторов, но относительная бедность была бы ему помехой. Конечно, Филипп мог бы вознаградить его и материально, даровав ему одним махом и большее богатство, и сенаторский статус. Всё это было лишь мечтой, и Тит чувствовал, что не стоит слишком уж обольщаться. Но как же обрадуется его покойный отец, если Тит вернёт себе часть семейного богатства и станет сенатором!

«Скажи мне, жена, ты когда-нибудь видела призрак… моего отца?»

Клодия долго молчала, а затем медленно кивнула. «Я вижу его. Он стоит прямо там», — она указала на ближайшее место на террасе.

Титус проследил за её взглядом, но увидел лишь пустоту. Тем не менее, он почувствовал дрожь и подавил внезапный рыдание, подступившее к горлу.

Большая часть террасы была покрыта длинными тенями – стоял февраль – но день был не слишком холодным, и Титус нашел солнечное место, где он мог сидеть с писцом по обе стороны от него: один записывал его под диктовку, а другой просматривал различные книги и документы и читал вслух отрывки, относящиеся к исследованиям Титуса. Неподалеку стояла низкая жаровня, которая давала немного тепла. У входа в дом ждали еще несколько писцов, готовых сновать туда-сюда по библиотеке, чтобы принести или вернуть свитки. В данный момент все они были бездельничающими. Документ, который Титус хотел бы просмотреть, похоже, не лежал в своем ящике, и главный библиотекарь лично искал его. Если он затерялся среди множества свитков и обрывков пергамента, Титус боялся, что его никогда не найдут.

Он посмотрел на верхнюю часть амфитеатра Флавиев, где большая бригада рабочих устанавливала новые брезентовые навесы, чтобы обеспечить тень для зрителей, которые заполнят места на Играх тысячелетия Филиппа.

Другие рабочие ухаживали за огромными статуями, занимавшими многочисленные арочные проемы по всему сооружению, чистя их и подкрашивая яркую краску, делавшую их черты различимыми даже на таком расстоянии.

Тит вспоминал, с какой гордостью его отец создавал и устанавливал многие из этих статуй после пожара во время правления Макрина и реконструкции амфитеатра двумя молодыми кузенами из Эмесы, а точнее, их матерями и бабушкой.

С приближением Миллениума весь город превратился в настоящий улей. Реставрировались не только амфитеатр, но и Большой цирк, Форум и другие общественные места города.

Игры, гонки на колесницах, спектакли и празднества должны быть максимально великолепными. Тысячелетнее царство было для арабов шансом произвести незабываемое впечатление на римлян.

Это также был шанс для Тита произвести впечатление на Филиппа, завоевать расположение императора своим историческим трудом. Филострат оказал ему огромную помощь. Его опыт писателя, разбирающегося в придворной политике, помог Титу построить повествование различными способами, которые одновременно просветили бы его читателей и порадовали бы Филиппа. Филострат сказал ему: «Ты должен воспринимать это не как историю, а как упражнение в риторике, мой мальчик. Тебе не нужно лгать, чтобы польстить Филиппу, достаточно найти факты, которые ему льстят, выдвинуть их на первый план и изложить с красноречием».

Сегодня Титус размышлял о последствиях большого пожара. Его собственные воспоминания об этом времени были спутанными и туманными; смерть его родителей и

Потеря дома повергла его в шок. Десятки тысяч римлян, должно быть, чувствовали то же самое. Когда пожары наконец потушили, и непосредственная угроза отступила, люди лишь постепенно пришли в себя. Что же было причиной всех этих беспорядков и кровопролития? Казалось, никто толком не мог вспомнить, и город охватил какой-то оцепенелый паралич, тревожное затишье, последовавшее за огненной бурей.

И тут, в одночасье, настроение в городе изменилось. Голова Максимина Фракийца прибыла, всадник внёс её в город на конце копья, опережая возвращающегося Пупиена. Варвар был мёртв.

Угроза с севера миновала. Город разразился празднованием.

Траур сменился ликованием.

Весь сенат, весталки и огромная толпа горожан вышли приветствовать прибытие Пупиена и его войск. Их приветствовали как героев и спасителей города – неважно, что ни один из них, как оказалось, не выпустил ни одной стрелы и не поднял меча на Фракийца. Его уничтожение было совершено ещё до того, как Пупиен прибыл на границу. Перейдя Альпы, Фракийцы остановились, чтобы осадить Аквилею, но безуспешно. По мере того, как ситуация затягивалась, у войск Фракийца закончились зимние припасы. Жители Аквилеи издевались над ними, устраивая пиры на крепостных валах. Столкнувшись с голодом, солдаты напали на Фракийца и убили его.

Когда вскоре после этого Пупиен прибыл в Аквилею, он объявил амнистию всем и принял в свои ряды войска Фракии.

Римское государство и римские легионы воссоединились.

В Риме также была объявлена всеобщая амнистия. Ни народ, ни преторианцы (и, если уж на то пошло, сенат) не несли ответственности за беспорядки и разрушения. Это должно было стать временем примирения и празднования. Варвар был мёртв, и теперь империей правили два лучших человека Рима, а их наследником стал юный Гордиан. Совместное правление Пупиена и Бальбина могло начаться в полную силу. Рим наконец-то мог вернуться к разуму и благоразумию дней, когда правил божественный Марк, когда государством управляли лучшие сенаторы, а армия играла свою законную роль, сражаясь с варварами на границах, а не выбирая императоров.

Как же эта мечта так внезапно оборвалась? Почему двух достопочтенных императоров постигла участь, которой мог заслужить лишь самый отъявленный преступник? Тит так и не понял до конца, что произошло тогда.

Он был слишком далек от дворца, слишком подавлен своими личными трагедиями, слишком подавлен ежедневной борьбой своей семьи за выживание в